Маска Аполлона - Мэри Рено

— Вряд ли он с гирляндами придет. Но это театр…

Как раз тут распахнулась дверь и ввалилась обычная толпа: поэты и придворные; аристократы, купцы и богатые наследники со своими прихлебателями; а между ними рыскали, как крысы, государственные информаторы и шпионы разных фракций, то и дело заговаривая о маске и задавая умные вопросы. Мы с Менекратом прикинулись дурачками и только и отвечали, что «Спасибо… Благодарю…» Пока мы молчали, Менекрата не в чем было обвинить: ставит пьесу протагонист, и как мы репетировали — это их не касалось. А хорег наш всё не появлялся.

Наконец все ушли. Я остался один и надевал свое уличное платье, когда в дверях возник кто-то еще. Это был Спевсипп.

Только одного человека я боялся увидеть еще больше, чем его. Он выглядел усталым и больным. Я поприветствовал его и приготовился вытерпеть всё, с чем он пришел. Он был из тех людей, чья ярость ранит больно.

— Нико, я увидел, как от тебя выходили все те люди, и решил, что ты еще здесь. — Тут он заметил мою растерянность и добавил, с усталой учтивостью: — Извини, что я пропустил спектакль; пришлось побыть с Платоном. Сейчас мимо шел и задержался, чтобы тебе сказать. Диона выслали.

Наверно никто другой не бывает так полон собою, как актер, только что покинувший сцену. На момент мне показалось, что Спевсипп обвиняет в этой ссылке меня. Вряд ли кто сможет поверить такому, разве что другой актер.

— Не отчаивайся, — сказал Спевсипп, — Могло быть хуже. А сейчас он по крайней мере жив. Мы его увидим в Афинах. — Он огляделся вокруг; я сказал, что костюмер мой уже ушел. — Ты же знаешь, как это было; сухому кустарнику только искры не хватает. А тут эти карфагеняне — из-за них всё и произошло.

Я уставился на него так, словно впервые услышал о таком народе. Удивительно, как он спокойствие сохранил.

— Я говорил тебе, что он был в контакте с послами; он единственный человек, с кем они привыкли разговаривать и кого боятся в случае войны. Он был уверен, что они нападут, если узнают, что он в опале. Он написал послам, — он с ними знаком, — чтобы сначала показали ему свои условия при личной встрече. Но кто-то его подвел, и письмо попало к Дионисию.

Я молчал. Больше знать и не нужно, всё и так ясно.

— Дионисию это, скорей всего, просто тщеславие поранило, — нетерпеливо добавил Спевсипп. — Но Филист очевидно уговорил его, что это измена. Мы ничего об этом не знали. Наоборот, видели грандиозную демонстрацию дружбы со стороны Дионисия; тот сказал Диону, что сожалеет об охлаждении между ними в последнее время, и пригласил его на вечернюю прогулку по набережной, чтобы обговорить все дела. Ну а всё остальное мы знаем от самого Дионисия, который, как ты можешь себе представить, с тех пор не умолкает. Он несколько часов провел у Платона, пытаясь оправдаться. Настолько было отвратительно, что мне пришлось уйти. Плакал, уткнувшись Платону в колени… Я думал, меня вырвет.

— А Дион где?

— Уехал. Похоже, во время вечерней прогулки у моря Дионисий вдруг вытащил то письмо и сунул Диону в лицо. Он говорит, Дион ничего не смог ему объяснить. А мы не сомневаемся, что эти объяснения просто не понравились ему: таких, как он, правда ранит. Так или иначе, всё было заранее подготовлено: корабль на якоре и шлюпка под рукой, у берега. Наверно им меньше времени понадобилось всё это устроить, чем мне рассказать. Можешь себе представить, что пережил Платон, не зная какие распоряжения были даны капитану того корабля. Ведь Диона могли просто выкинуть за борт с камнем на шее. Но он, конечно, догадывался о наших страхах и тотчас послал курьера, едва добрался до Италии. Он теперь в безопасности. Но наше дело, Нико! Наше дело!..

Но до его дела мне дела не было:

— Курьер? — спрашиваю. — Из Италии? Так когда же он уехал?

— Вчера вечером. Конечно, это надо скрывать от народа. Потому его и спровадили так тихо.

Он, наверно, говорил что-то еще… Потом он ушел… А я всё стоял в пустой уборной и слушал, как перекликаются уборщики, подметая ярусы; кричат через весь театр. Теперь они здесь хозяева, а от нас даже эха не осталось. Ведь всего чуть времени прошло с тех пор как я боролся с богом, с двадцатью тысячами зрителей, с Дионом, Филистом и с самим собой. А Дион, оказывается, уже уехал и ничего об этом не знал… И Филист к нам не зашел не потому, что рассердился; просто у него сейчас есть дела поважнее… На склонах стрекотали кузнечики; а я ощущал себя песчинкой в выскобленной миске.

Кто-то хрипло кашлянул. Возле двери стоял старик. Я подумал, что это уборщик, и сказал — сейчас ухожу. Он не ответил, только переступил с ноги на ногу. Теперь я заметил, что у него корзина: явно, продавец инжира, кунжутного печенья и всякого такого. Он снова прочистил пересохшее горло.

— Прости, господин мой. Когда я был мальчиком в хоре, я слышал Каллипида в этой роли. Он был лучше всех, тут и говорить нечего. Но ты — ты вложил в нее больше, как я понимаю.

Когда ушел и он, вбежал Менекрат.

— Нико, я тебя ждал. Я думал, афинский твой друг до сих пор у тебя. Что стряслось?

А я уже готов был рассмеяться. И ответил:

— Тщетны всегда и везде ожиданья суетные смертных,Боги свершают такое, о чем не могли мы подумать,Что мы и видели здесь.

Но всё в порядке. И ты знаешь, Дионис нас снова призывает.

Менекрат глянул на маску с глазами леопарда.

— Слушай, а он не может подождать, пока мы оклемаемся?

— Нет, дорогой мой, ждать он не может; никогда не заставляй бога ждать… Он сказал: «Пойдите и напейтесь».

12

На следующий день Филист передал, что ждет меня, чтобы расплатиться. Я полночи пролежал без сна, размышляя, что бы такое ему сказать. Вертел так и сяк, редактировал, довел до такого совершенства, что некоторые строки записать хотелось, — и только тогда уснул. А утром понял, что всё это надо забыть: дом Менекрата и родня его в Сиракузах; Дион в изгнании, и ему может понадобиться курьер, способный податься куда угодно без всяких подозрений.

Филист принял меня в своем рабочем кабинете. На столе громоздились государственные бумаги, как прежде у Диона. Красная мешковатая физиономия, с жесткими глазками в улыбчивых складках жира, вызывала у меня тошноту, как свинина при морской болезни. Он встретил меня так, словно нас связывала какая-то шутка, о которой никто не знал. На спектакле его не было, но игру мою он похвалил. Потом хлопнул в ладоши, и появился его казначей-египтянин, с большой и тяжелой кожаной сумкой. Оказалось, что там целый талант серебра.

В последние годы мне как раз столько и платят за выступление; однажды даже больше предлагали, чтобы сказался больным и отказался играть. Но в те дни это была невероятная сумма; столько ни один актер не получал. Я даже подождал чуток, чтобы убедиться, что это не ошибка. И никогда в жизни я так не радовался большому гонорару.

— Спасибо, — говорю, — от меня и от всей труппы.

— Дорогой мой Никерат! — Он был беззаботен, словно моряк. — О труппе уже позаботились. Это всё твоё.

Это избавило меня от хлопот с расчетами. Я подвинул сумку к нему:

— Будь добр, отдай это в храм Диониса. Посвящением от меня.

Он по-прежнему улыбался, но уже не глазами.

— У тебя есть какая-то особая причина? — Он следил за моим лицом.

— Да, причина есть. Я не доволен своим спектаклем.

— Но все говорят, ты играл изумительно. — Это не звучало комплиментом, в жестком голосе было подозрение. Притворившись, что видел меня, он не мог теперь признаться, что его не было в театре.

— Я так не думаю, — говорю. — Не получилось. Театр у вас оборудован просто фантастически; но я предпочитаю играть там, где к поэтам и актерам относятся всерьез.

— Что ты имеешь в виду? — Голос не спрашивал, а угрожал.

— Портретные маски годятся только для комедии. В трагедии они отвлекают зрителя. Подбрасывать актерам такие штуки во время спектакля может лишь тот, кто относится к нам, как к клоунам на ярмарке. Вот эти деньги — за что, за репутацию мою?… Спасибо конечно; но боюсь, она стоит гораздо больше.

Он фыркнул, потом выжал из себя смешок, и начал толковать об актерском тщеславии; вполне уверенный, что я уже высказал что хотел, а теперь никуда не денусь и деньги в конце концов возьму. Разубедить его оказалось не так просто; но моим о себе он восхитился. Мне никогда в голову не приходило, что нечто подобное могло его впечатлить; но, конечно же, как раз его и могло. Уходя, я чувствовал, что вырос в его глазах.

Я ушел сразу, и с удовольствием. На улицах народ кучковался точь-в-точь как после смерти старого Архонта: горожане по фракциям, чужеземцы с земляками. Время от времени появлялись солдаты; то галл надменно смотрел поверх голов, то нубийцы развязно болтали через всю улицу на своем непостижимом языке, то маршировала в ногу, раскачиваясь в такт, группа римлян… Те бесстрастно оценивали окружающих — и словно удивлялись, что до сих пор не получили приказа расчистить улицы. Наемники не скрывали своего приподнятого настроения. А что думали горожане, оставалось только догадываться.