Сочинения в двух томах. Том второй - Ганс Эверс

— Ты вовсе не выглядишь больной, Гвендолин, — сказал он удивленно. — У тебя вполне здоровый цвет лица.

— Ты дурак, Тэкси, — засмеялась она, — дай лучше мне губную помаду.

Он взял помаду из ночного ящика и держал ее в руке.

— Сначала вынь палец изо рта, — потребовал он, — ты знаешь, что я этого не терплю. Ты ведь уже больше не сосунок.

Она послушалась. Вокруг пальца была уже красная полоса. Она вытерла его о подушку. Взяла помаду, прибавила еще немного красноты, чтобы улучшить свое здоровье.

Затем она дернулась, прижала обе руки к телу, заворочалась из стороны в сторону и застонала.

Он испугался:

— Тебе больно? — спрашивал он.

Она накинулась на него:

— Не задавай глупых вопросов! Конечно, мне больно! В желудке, в пищеводе, во рту. Принеси чашку со льдом, она стоит там внизу.

Он схватил ее руку, которую она у него тотчас же отняла.

— Сколько раз я должна тебе говорить, чтобы ты меня не трогал. Принеси лед!

Дэргем вздохнул.

— Как можно так бояться щекотки? А лед, Гвендолин, я, конечно, тебе не принесу, потому, что вся твоя болезнь происходит от бесконечного глотания льда и ледяной воды. Ничего удивительного — так можно себе наделать ран в животе.

Гвинни свистнула, затем сказала:

— Принеси сейчас же лед или я прогоню тебя.

Тогда он пошел и принес миску.

— Положи мне кусочек в рот! — приказала она. — А когда этот растает, еще один и потом снова, слышишь? И чтобы ты знал: это мне очень полезно. Доктор Низбетт мне это прописал. Внутри у меня все горит, а лед охлаждает…

Он хотел сесть на стул, но там лежало платье.

— Сядь на кровать! — сказала она. — Хочешь, и тебе дам кусочек льда?

— Нет, — сказал он, — но можешь велеть подать мне чаю. С парой бутербродов. Я сегодня не завтракал.

Она позвонила и заказала для него чай. Тем временем она ни на минуту не оставляла его в покое, отдавая все новые и новые распоряжения. То он должен был уменьшить отопление, так как ей было слишком жарко, и тотчас после этого — снова прибавить. То должен был подать ей папиросы, шоколад. При этом он не знал, что ему делать с миской со льдом, и тщательно носил ее с собой. Он был рад, когда сестра милосердия вкатила чайный столик. Мог, по крайней мере, освободиться от миски. С грустью он посмотрел на тонкие сандвичи. Они были с салатом, сдобренным каплей майонеза.

Он обратился к сестре:

— Не могли бы вы сказать буфетчику, чтобы он принес мне еще несколько сандвичей?

— Пусть принесут языка, ветчины, крабов и куриного салата, — приказала Гвинни. — Пусть принесут все, что есть! Видишь, Тэкси, я не уморю тебя голодом, как мой отец.

— Ни слова против отца, — ответил он, жуя. — У него прекрасное сердце.

Она согласилась. Затем прибавила, подумав:

— Да, думаю, что оно у него есть. Потому, что иначе, Тэкси, он давно бы выкинул тебя вон.

Молодой человек вынул кусок изо рта:

— Почему, Гвендолин, он должен бы меня выгнать?

Она засмеялась:

— Потому, что ты страшно туп, Тэкси. Вот почему.

Он тоже засмеялся.

— Ну, может быть, он этого еще не заметил. Но если, Гвендолин, тебе угодно, то я мог бы совершенно серьезно…

Он прервался: Джерри принес большие блюда и поставил их перед ним.

— Кушай, Тэкси, кушай! — сказала Гвинни.

— А ты — за компанию? — спросил он.

— Нет, — ответила она, — этого мне нельзя, увы! Лучше дай мне еще кусочек льда.

Тэкс повиновался и положил ей в рот лед.

— Гвендолин, — сказал он, — отучись, по крайней мере, от этого ужасного «увы».

— Как? Ты находишь его ужасным? Можешь мне поверить, Тэкси, оно очень изящно и классично. Все героини так говорят во всех классических произведениях французской литературы. Кроме того, это у меня так хорошо выходит, посмотри только. — Она закрыла веки, медленно открыла их, испустила глубокий вздох, приостановила губы, потянула их назад, сделала глубокий вдох и произнесла томно: «увы!»

— Ну, Тэкси, как?

Выходило очень хорошо. Это вынужден был признать сам Тэкс Дэргем.

Он ел молча, обдумывая при этом, что сделать. Да, было бы лучше всего прямо переговорить с нею — свободно, открыто, начистоту.

Его удивило, что она вдруг притихла. Он посмотрел на нее и, увидев, что она держит в руке маленькую фотографию в рамке, устремил на нее пристальный взгляд.

— Кто это? — спросил он.

Она вздрогнула и протянула ему карточку.

— Ты знаешь ее?

— А, женщина! — сказал он совершенно успокоившись. — Я боялся, не Ральф ли это Уэбстер или еще какой-нибудь дурак, из тех, что всегда вертятся около тебя. Приятельница — ну их, можешь их иметь дюжины.

— Знаешь ты ее? — повторила Гвинни.

Только теперь он внимательнее всмотрелся в фотографию.

— Эту-то? — Он подумал. — Кажется, я видел ее раз с тобой в «Карнеги-холл» на одном из этих скучных концертов. И не ездила ли ты с ней верхом в Централ-Парке? Впрочем, красивая женщина, — заключил он с видом знатока, — вполне красивая женщина!

— Да, ты думаешь? — спросила Гвинни, прибавив мечтательно: — Она очень красива, очень. Ее зовут Эндри…

Своим взором она целовала карточку, которую осторожно и любовно держала в узкой ручке, точно благородную драгоценность.

«У нее каштановые волосы, — мечтательно думала она, — но они светятся и отблескивают красным, когда на них падает свет. У нее очень длинные волосы. А какая еще женщина осмелится в Нью-Йорке или где-нибудь на этом свете носить длинные волосы? Но она это делает. Эндри Войланд это смеет! Когда распустит свои косы, она может закутаться в них, как в манто».

Думая об этом, Гвинни задрожала.

«А глаза у нее серые, большие и серые, блестящие. Так глубоки эти глаза, что смотришь, смотришь и никогда не видишь в них дна. Лицо чрезвычайно гармоничное. Губки — пухлые».

Гвинни закрыла глаза, теперь она видела еще яснее все подробности — щеки и уши, брови и ресницы. «И лоб, и подбородок — все так прекрасно, так красиво, — думала она. — Тот, кто ее создал, был великим художником. А в целом — гордая гармония, ни единого диссонанса. Стройная шея, как благороден подъем к затылку! Что за плечи, что за руки, грудь!..»

Молодой человек наконец наелся. Осталось немного на блюде. Он повернулся и быстро сказал:

— Я говорил сегодня с твоим отцом. Очень серьезно, о тебе и обо мне — о нас обоих.

Она не отвечала.

— Ты разве не слышишь, Гвендолин? — крикнул он. — Положи наконец эту глупую карточку.

«А что за походка, — думала Гвинни, — и фигура!»

— Она такого же роста, как и ты, Тэкс, — прошептала она.