Ученик чародея (Часть 1-6) - Николай Шпанов

Грачик пожал плечами, и его сошедшиеся к переносице брови разошлись в улыбке, осветившей лицо.

- Значит, вас взволновало то, что милиционера похоронил поп?

- Нет, - Кручинин сделал паузу, словно колеблясь, стоит ли продолжать. - Меня больше заинтересовало то, что родных в Алуксне у Будрайтиса не было и нет. И он там... никогда не умирал.

Черты подвижного лица Грачика отразили крайнюю меру ошеломленности. Но тут же разгладились, и он удовлетворенно улыбнулся:

- Это вносит новый штрих в его дело, но ничего не меняет в ходе моего расследования.

Кручинин пожал плечами. Его мысль вернулась в далекое прошлое, когда он, будучи молодым, возился с изучением воображаемой "интуиции" следователя. Но прошли времена гаданий и идеалистических увлечений молодости. В работе не осталось места для "интуиции" - все было точно, ясно, построено на анализе происходящего. И тем не менее не в силах отделаться от охватившего его настроения, Кручинин медленно выговорил:

- Грустно, но мы не можем не считаться с реальностями, как бы дурно они ни выглядели. Факт остается фактом: если вражеский агент мог проникнуть в аппарат милиции и держаться там достаточно долго или если вражеская обработка могла достичь того, что Будрайтис превратился во вражеского агента (это одно и то же), - значит, не на высоте были и люди, окружавшие Будрайтиса. Сколько времени он терся в их среде, а они проморгали! Как наивно была подстроена вся эта комедия с его смертью, а они опять проморгали!

- Действительно, в обоих случаях картина неприглядна, - грустно согласился Грачик. - Но это выходит за пределы моего расследования. На сегодня меня мало интересует ваш Будрайтис, мне важнее знать, кто такой мой Силс!

Со времени открытия исчезновения Будрайтиса Кручинин, казалось, потерял значительную долю интереса к тому, что делал Грачик, и много времени уделял расследованию вновь появившегося дела. Что же касается Грачика, то он считал эту линию случайной, полагал, что Кручинин оказался в плену навязанной самому себе версии, от чего всегда предостерегал Грачика. Грачик даже намекнул на это, но, конечно, так мягко, как того требовало уважение к Кручинину. Однако тот пропускал намеки мимо ушей.

Он уже выезжал в Алуксне, на месте ознакомился со всеми обстоятельствами дела, и по его просьбе прокуратура произвела необходимые опросы. Съездил и в Литву.

Предположение о соучастии Будрайтиса вызвало необходимость исследовать еще одну линию: не принадлежал ли "браунинг", найденный в кармане повешенного, лейтенанту Будрайтису? То, что это оружие не числилось в списках литовской милиции, разумеется, огорчило Кручинина. Но для его предположений осталась еще одна лазейка: по словам начальника биржайской милиции, там сквозь пальцы смотрели на то, что у некоторых служащих, кроме штатного оружия, имеется свое. Его даже не регистрировали. Это было, конечно, противозаконной халатностью, но факт оставался фактом. В пользу допущения, что и у Будрайтиса мог быть неучтенный "браунинг", говорило то, что, уезжая в отпуск, он сдал казенный "ТТ" на хранение в отделение. Трудно было предположить, чтобы он решил ехать вовсе без оружия. Чем больше Кручинин углублялся в эту линию, тем, кажется, тверже становилась его уверенность в своей правоте. Как-то, зайдя к Грачику, он как бы мимоходом, но с очевидным удовольствием сказал:

- Еще немного, и я, кажется, смогу доказать, что твоему воображаемому Квэпу помогал мой вполне реальный Будрайтис.

- Ну что же, - скромно ответил Грачик, - значит, мы получим еще одну ниточку, за которую можно будет разматывать дело.

- А ты так и не расколол своего Силса?

- Меньше всего мне хочется его расколоть!

- Все цепляешься за "чистоту его души"?

- Цепляюсь, - и Грачик протянул Кручинину распечатанный конверт.

- Что это? - удивился Кручинин.

- Не лишено интереса, - с невинным видом сказал Грачик и сделал вид, будто погрузился в работу, исподтишка следя за впечатлением, какое произвел на Кручинина протокол осмотра утопленника вызванным в С. начальником биржайской милиции.

Но Грачику не удалось уловить ничего на лице друга, разве только его голубые глаза на мгновение утратили выражение присущего им добродушия, и в них промелькнула искорка гнева. Но она тотчас же и погасла. Кручинин как ни в чем не бывало вернул Грачику конверт.

- Что скажешь насчет чашки чая? - спросил он.

- В кафе? - с иронизировал Грачик.

- В кафе так в кафе, - равнодушно согласился Кручинин.

Это было так неожиданно, что Грачик не нашелся, что сказать. Но именно от этого-то равнодушия ему и стало невыносимо стыдно игры, которую он вел с самым близким человеком и самым дорогим учителем. Он было опустил глаза, но тут же поднял их на Кручинина, стараясь поймать его взгляд.

- Не сердитесь... Я, кажется, большая свинья...

- Тебе это только кажется?.. Что ж, и то хлеб.

- Но мне так хотелось немножко поторжествовать, - виновато сказал Грачик. - Я - настоящая свинья.

- То-то! - добродушно сказал Кручинин. - Тогда идем пить чай ко мне.

Всю дорогу они шли молча, и лишь перед самым домом Кручинин спросил с той особенной небрежностью, за которой так хорошо умел прятать самое важное:

- Из рассказов Силса можно понять, что Инга - воспитанница иезуитов и даже фанатичная католичка?

- Да, пожалуй. А что?

- Так, ничего, - ответил Кручинин и, весело насвистывая, вложил ключ в замок своей двери.

Грачик хорошо знал, что "так, ничего" означает в устах Кручинина острый интерес. Но он не догадывался о том, что на этот раз знакомый возглас означал не столько собственный интерес Кручинина, как его желание без прямой подсказки натолкнуть внимание самого Грачика на вопрос о роли католической церкви в деле Круминьша. Кручинину не нравилось, что Грачик, сам же первый сделавший это открытие в начале расследования, словно забыл о нем.

То обстоятельство, что в эксгумированном утопленнике начальник биржайской милиции не признал лейтенанта Будрайтиса, не упростило дела, как поначалу показалось Грачику. Торжество, испытанное им в момент, когда он передавал конверт с этими протоколами Кручинину, было, по-видимому, преждевременным. Кручинин терпеливо и очень обстоятельно объяснил Грачику, какие преимущества они получили бы, окажись утопленник Будрайтисом, и какие трудности возникали в связи с тем, что исчезновение Будрайтиса по-прежнему оставалось тайной. Расследование Грачика пошло прежним путем. Но Кручинин не оставлял наблюдения и за делом Будрайтиса. Убеждение в том, что исчезновение лейтенанта милиции каким-то образом связано с делом Круминьша, не оставляло его, хотя никаких внешних данных для этого, казалось, и не было. При этом Кручинин немного посмеивался над самим собой: если бы Грачик проявил подобное, мало на чем основанное упрямство, Кручинин наверняка высмеял бы его и заставил бы отказаться от предвзятой уверенности в общности этих двух дел. Пожалуй, только для очистки совести Кручинин еще раз поехал в Алуксне с намерением посмотреть сводки милиции о происшествиях последнего времени. Но стоило ему в одной из этих сводок столкнуться с обстоятельством, показавшимся схожим с подобным же обстоятельством в деле Круминьша, как он понял, что недаром совершил эту поездку, и его уже нельзя было оторвать от папки с надписью: "Дело о покушении на убийство Лаймы Зведрис".

Суть дела была такова: несколько времени тому назад в милицию поступило сообщение о том, что шлюпка, взятая на лодочной станции алуксненского озера, не вернулась до ночи. Нигде у берегов поблизости от Алуксне лодка не была обнаружена, и возникло подозрение о несчастии с оставившей в залог за лодку свое командировочное удостоверение Лаймой Зведрис. К утру обнаружили лодку посреди озера. Не составило труда установить, что Лайма Зведрис остановилась в гостинице. Из опроса прислуги выяснили, что накануне Лайму, кажется, видели на улице разговаривающей с постояльцем по фамилии Строд, тоже проживавшим в гостинице. Строд ушел из гостиницы примерно в тот же час, когда Зведрис брала лодку; вернулся около полуночи и на рассвете выписался. Розыскная собака не без труда, но все же взяла след Строда и привела к сапожной мастерской, а от нее к дому, где проживает престарелый инвалид труда Янис Юргенсон. Установили, что вечером этот Юргенсон решительно никуда не отлучался. Не было бы ничего удивительного в том, если бы собака взяла неверный след: он был недостаточно свеж. Но из дальнейшего опроса Юргенсона выяснилось, что он действительно ходил в сапожную мастерскую, чтобы отнести в починку свои старые башмаки. При проверке этого обстоятельства выяснилось, что башмаков, сданных в починку Юргенсоном, у сапожника нет, - они были отданы на время другому заказчику - приезжему, принесшему для растяжки узконосые сапоги. Этот заказчик за своими сапогами не явился. Они остались в мастерской. По показанию гостиничной прислуги, эти сапоги принадлежали Строду, их было легко узнать по характерному - узкому и длинному - носку.