Суть времени. Цикл передач. № 31-41 - Сергей Кургинян

— Мы воскресим отцов…

А Фёдоров рассматривал «общее дело человечества», как воскресение всех умерших (человечество, развиваясь, должно было воскресить всех отцов, и все должны были [воскреснуть]…). Тогда «общее дело» человечества заключается в том, чтобы попрать смерть и начать дальше эпоху человеческого бессмертия. В этом была мечта Фёдорова. Фёдоров считал, что он близок к её осуществлению и говорил Циолковскому:

— Значит, так. Людей всех воскресим… И их же будет очень много на планете… Ты успеешь к этому моменту создать ракеты, которые будут рассылать людей по космосу? Мы же не сможем столько людей держать на планете…

Циолковский говорил:

— Я постараюсь. Я постараюсь успеть.

То, что я рассказываю, не является анекдотом, извращением реальности. Это действительно так.

Влияние Фёдорова было огромно. В какой степени была разработана его концепция, сколь она уязвима или не уязвима, сейчас не важно. Важно то, что это был гигантский ответ на вызов смертности.

За пределами классической религии люди в России искали ответа на вопрос о том, как сформировать новое утешение — не религиозное. И они находили каждый свои ответы. Это были люди масштаба Вернадского, Фёдорова и других.

Внутри коммунистического проекта этим больше всего занимался Богданов. Богданов известен как создатель тектологии, то есть теории систем, в которой он увидел эту новую науку… Наука, которая (с одной стороны) становится комплексной, системной — она преодолевает дифференциацию дисциплин, а с другой стороны она получает высшую цель.

Богданов и видел в этой новой науке возможность стать культурообразующим ядром, то есть метафизическим фокусом, центром нового утешения.

Богданову же принадлежит идея богостроительства, поддержанная Горьким, Луначарским и другими. Суть идеи заключается в том, что человек — это восходящий, становящийся бог. Если люди, не находившие себе удовлетворения в официальном православии своего времени, занимались богоискательством, то здесь речь шла о богостроительстве.

Левые коммунисты, метафизические коммунисты своего времени: Богданов, Горький, Луначарский, — сказали, что они построят новую метафизику. И что суть этой метафизики в том, что человек свершит дело Божье. Человек — есть становящийся Бог. Он ещё не Бог. Он мал, он сейчас ничего не может. Но, когда он «вырастет», — и нужно убрать все препоны с этого его роста — он станет богом.

Морозов, один из сидевших в Шлиссельбургской крепости поэтов, написал: «…и светлых райских сеней достигнет человек, и богом станет сам…»

И, став этим богом, человек решит все задачи Божьи: он изменит материю так, что она из тленной станет претворённой и нетленной, он создаст бессмертие человеческое, он завоюет космос до конца, он решит все предельные задачи.

Эта традиция ещё была жива в момент, когда братья Стругацкие писали «За миллиард лет до конца света» и там говорилось о том, что человек дорастёт аж до того, что когда Вселенная начнёт схлопываться через миллиард лет, он остановит это схлопывание.

Он может всё. Нет предела возможности восходящего человека. Нет предела его могуществу. Нет тех задач, самых фантастических, которые этот человек не сможет решить. На основе этой веры в восходящего человека писал Андрей Платонов, герои которого говорят: Там Ленин, думаешь, не зря в мавзолее лежит, он воскреснуть хочет.

На основе этих идей жила целая эпоха. Это называлось пролеткульт. Создателем пролеткульта был всё тот же Богданов, который, кстати, был совершенно лишён политических претензий, в отличие от Троцкого. И который имел именно эти метафизические претензии. Кто и как убедил в дальнейшем и почему отказаться от метафизической модификации коммунистической идеологии — это отдельный вопрос.

Тут даже нельзя говорить только о Сталине. В конце концов, Ленин считал, что все эти богостроители — это слишком близко к поповщине, и что всякий искус движения в сторону метафизики является именно искусом. Ленин не растаптывал ни Богданова, ни Луначарского, ни Красина, который там ещё был, ни Горького, естественно. Но он достаточно негативно выражался по поводу этих инноваций, хотя и предоставил Богданову все возможности для развития данного направления.

В дальнейшем всё было свёрнуто, потому что было свёрнуто всё… И возник один вариант секулярной идеологии, который и нужен был Сталину для обеспечения линейной мобилизационной модели. Линейная мобилизационная модель более эффективна, чем нелинейная, на коротких промежутках времени. Сталину удалось добиться сумасшедшей эффективности своей модели. И только благодаря этому выиграли войну.

Но уже после войны модель стала уставать. По мере того, как люди становились всё более благополучными, то есть решались, собственно говоря, задачи социалистического строя, — модель стала уставать ещё больше.

При Хрущёве и «разоблачение» сталинизма, и первый удар по смыслам эпохи, и переселение в малогабаритные квартиры сыграло почти одну и ту же роль. Я не могу назвать эту роль однозначно негативной. Я не могу сказать, что все люди должны были жить в коммуналках и в бараках. Я прекрасно понимаю, что при Хрущёве именно и открылась индивидуальное измерение человека.

Но когда это измерение открылось в отсутствие метафизики и всего прочего, советские смыслы оказались обречёнными.

Медленно-медленно в них, как во все модернистские смыслы, начала проникать эта смертная болезнь.

Медленно-медленно они стали уставать, утомляться.

Возникла усталость смысла. И эта усталость смысла в конечном итоге и породила особое отсутствие иммунитета у общества к тому, что было с ним сделано Горбачёвым и всеми прочими.

Внизу, в широком обществе, в широких народных массах эта усталость, чувство безвременья, потеря драйва, погружённость жизни в бытовые детали, — вот это всё перемололо советские смыслы, а когда внизу они оказались перемолоты (не без помощи верха), то верх в той его части, которая хотела от этих смыслов освободиться, оказался в нужной для него ситуации.

В эту усталую субстанцию уже можно было запустить все диссидентские вирусы, все отторжения своего исторического прошлого. В неё можно было запустить всё, что угодно.

Вот такая усталая субстанция — это благодатнейший субстрат для взращивания всех видов мутаций, всех видов социальных заболеваний.

Человек, который имеет смысл, и человек, у которого этого смысла нет, — это разные люди. Я имею в виду великий Смысл.

Есть люди с довольно сильной корневой системой, то есть люди, укоренённые нутром в жизни, с закваской, с «большим количеством закваски», как говорил герой «Морского волка», произведения Джека Лондона. Такие люди могут эффективно жить даже в отсутствие смыслов.

А есть люди со слабой корневой системой. Эти люди могут творить чудеса в момент, когда луч смысла ударяет им в нужную точку, и они пробуждены. Но если этого луча нет, они лежат, они обездвижены.

Исчезновение великих смыслов в поздне-советском обществе, исчезновение мощных смысловых вибраций означало, что люди с мощной корневой системой получают некое преимущество перед людьми с мощной смысловой системой. И постепенное восхождение этих людей с мощной корневой системой (была такая пьеса «Смотрите, кто пришёл») означало одновременное нисхождение людей с этой смысловой системой.

Силы в советском обществе перераспределялись. Они перераспределялись всюду: они перераспределялись в элите, они перераспределялись в среднем классе, они перераспределялись в интеллигенции и в народе.

А что означало существо с мощной корневой системой в советском обществе, построенном под модель человека с мощной смысловой системой?

Это означало, что люди с мощной корневой системой находились в антисистеме и, получая всё большие и большие возможности, они, естественно, оставались людьми этой антисистемы. То есть они не только разрушали систему, они формировали на её основе вот этот мутагенез, который мы сейчас наблюдаем.

И что же мы теперь хотим восстанавливать?

Либо мы восстанавливаем метафизику. А восстановить её можно только в пределах новой всемирно-исторической миропроектности. И тогда, восстановив эту метафизику, мы восстанавливаем накалённость смысла. А восстанавливая накалённость смысла, мы восстанавливаем мощный язык, как средство коммуникаций и создаём огромное сплочение людей.

Либо у нас метафизики нет…

И тогда нет ни этого языка, ни этого сплочения. Но в этом случае человек, который жаждет смыслов и который в условиях накалённых смыслов, может стать более эффективен, чем человек с мощной корневой системой, обречён. Как говорится в анекдоте про дистрофиков: «Ветра не будет — по бабам пойдём». Он дистрофичен.

Регресс дополнительно одистрофичивает именно такого человека. Именно этот человек оказывается уничтоженным в условиях регресса. Разве мы не понимаем, что если это так, то альтернативы метафизике просто нет.