Светочи Чехии - Вера Крыжановская

— Покойной ночи и спасибо! Ты долго засиделась с Анной, и я не хочу тебя дольше задерживать.

— Я боялась лечь спать, — шум на улице сегодня нескончаемый, — тихо ответила Ружена.

Вок ничего не сказал и направился к двери. На лице Ружены мелькнуло выражение внутренней борьбы и в ту минуту, когда граф готов был переступить порог, она нерешительно позвала его.

— Вок!

Он тотчас же остановился и обернулся к жене. Мрачным, вдумчивым взглядом посмотрел он на смущенную Ружену.

— Что ты хочешь? — глухо спросил граф.

Она живо подбежала к нему и взяла его за руку.

— Прости мне, Вок, что я несправедливо обидела тебя гнусным подозрением. Но в тот ужасный день моя душа обливалась кровью и одна мысль быть женой человека, помогавшего убийству моего отца, была так невыносима, что я потеряла голову.

Ее прекрасное лицо то бледнело, то краснело и лучистые глаза, полные слез, виновато смотрели на мужа. Гнев Вока тотчас же растаял.

Он порывисто привлек ее к себе и на ее дрожащих устах запечатлел страстный поцелуй.

— У, злая! Не стыдно тебе было тянуть так долго свое признание? Неужели трудно сказать своему мужу: „Я сожалею, что считала тебя негодяем”?

Обняв ее за талию, он подвел ее к покрытой подушками скамье и усадил рядом с собой.

— Ты хотела наказать меня за прежние проделки, — сказал он, повеселев, — Сознаюсь, что бывал иногда отвратительным мужем, но на будущее время клянусь быть тебе верным и сидеть дома, как сурок в норе.

Ружена не могла удержаться от смеха.

— Как это на тебя похоже — быть образцовым мужем, а главное, сидеть, как сурок в норе!

— Понятно, это не легко; дьявол силен, так и сыплет искушениями на нашем пути. Да ты этого не поймешь, потому что твоя стыдливая и чистая душа недоступна соблазну: закованная в свою безупречную добродетель ты — судья строгий и имеешь на это полное право!

При последних словах мужа Ружена вздрогнула, и краска стыда залила ее лицо, при воспоминании о том, как она обменивалась с Иеронимом преступными поцелуями и была так близка к падению, бегству из-под супружеского крова и измене своему долгу; в душе шевельнулось угрызение совести. Волнение ее было настолько видимо, что Вок не мог его не заметить и, пораженный, спросил:

— Что с тобой, дорогая?

Ружена тихо высвободилась из его объятий. Теперь она была бледна, как ее белое платье.

— Я недостойна твоего доброго мнения и любви, — сказала она решительно. — Я не хочу больше лжи между нами! Может быть, ты и убьешь меня после того, что я скажу, но все равно, моя совесть будет спокойна.

Вок слушал и не верил своим ушам; при последних словах Ружены, глухое восклицание вырвалось у него и глаза загорелись гневом, обычным его страстной натуре и перед которым дрожали все окружающие.

Ружена думала, что пришел ее последний час, но, против всякого ожидание, буря не разразилась; страшным усилием воли Вок овладел собой.

Дрожащей рукой он отер лоб и сказал глухо:

— Ты бредишь, Ружена, или я был слеп? Могла ли ты, ты, чей взгляд отражает чистоту неба, совершить преступление, заслуживающее смерти? Наконец, в чем бы ты ни созналась, говори, — я хочу все знать и постараюсь рассудить снисходительно.

Он опустился на скамью и закрыл лицо руками. Некоторое время в комнате царило молчание; наконец, Ружена начала свое признание, тихо и постоянно останавливаясь.

Она говорила о досаде, оскорбленном самолюбии и гордости, пробужденных в ней неверностями мужа, о впечатлении, которое произвел на нее Иероним в детстве, и как потом стал ее героем, когда, наконец, их встреча в день свадьбы превратила мечты в действительность.

С беспощадной откровенностью описывала она свое восхищение гениальным оратором, который вырастал в ее глазах, по мере проделок и пренебрежения к ней Вока. Как взбешена была она, встретив его, когда он вез блудницу на крупе своей лошади! Неожиданное посещение Иеронима кончилось признанием в любви и планом бегства, которому помешал Гус, напомнивший обоим их долг; после этого Иероним отказался от любви к ней и покинул, даже не простившись.

Во время рассказа жены подвижное лицо молодого графа отражало все переживаемые им чувства удивления и ревности, гнева и досады. При имени Иеронима он даже вскочил и, наклонившись вперед, боязливо прислушивался к каждому слову жены.

Когда Ружена кончила свой рассказ и, подавленная тяжестью вины, мрачно понурила голову, радостная, но лукавая усмешка просияла на лице Вока, и вздох облегчение вырвался у него из груди. Полусердитым, полувеселым взглядом окинул он опущенную головку жены и сев с ней снова рядом, взял ее руки, которыми она закрыла себе лицо.

— Итак, ты позволила этому мерзавцу целовать тебя и сама отвечала на его поцелуи? — спросил он.

— Да, — едва слышно отвечала она.

— И ты можешь поклясться, что, кроме поцелуев, между вами ничего больше не было?

Яркая краска залила бледное лицо Ружены.

— Вок! Что ты выдумал! Я не покидала твоего дома! Ведь я не какая-нибудь уличная плясунья, чтобы отдаваться тотчас же человеку, даже если я его люблю.

— В таком случае я готов забыть все это! А ты обещаешь мне не мечтать больше о бегстве?

— Клянусь! Если только ты сам не выгонишь меня из твоего дома, как я того заслуживаю, — проговорила Ружена и залилась слезами.

— Я не дурак, чтобы гнать от себя такую славную женушку, которая сама кричит о своих грехах, прежде даже, чем у нее о том спрашивают. Ну, не плачь же, а то еще заболеешь! Ведь я уже сказал, что прощаю ваши поцелуи; ну, и конец.

Он дал ей выпить молока и стал успокаивать: но Ружена не могла справиться с своими нервами и слезы текли по-прежнему.

— Нет, запас воды у этих женщин, право, может только сравниться с фонтаном, — сказал Вок, качая головой. — Если ты также разливалась рекой перед Иеронимом, неудивительно, что он растаял, как кусок мыла! Только знаешь, Ружена, ты ведь ничего бы не выиграла от замены. Он такой же повеса и соблазнил еще больше женщин, чем я, так как и подвизается на поприще любви много лет больше моего. Что он гораздо умнее меня, это — верно, и удачи у него больше, потому даже девчонки в него влюбляются, но на счет добродетели… Фю-ю-ю! Мы еще поспорим, и его история с тобой только доказывает, что он стареет и глупеет! Будь я на его месте, сам Господь не убедил бы меня отказаться от такого счастья!

Слабая, стыдливая улыбка появилась на лице Ружены.

Тогда Вок нагнулся к жене и пытливо заглянул ей в глаза.

— Все ли свое сердце отдала ты твоему идеалу, или оставила хоть искорку привязанности, от которой мы могли бы снова зажечь, готовый потухнуть огонь нашей любви? — с грустной улыбкой спросил он.

Признательная Ружена обняла руками его шею, и склонила свою чудную головку на грудь мужа.

— Как мне не любить тебя, когда ты выказал мне столько великодушия? Обещаюсь тебе делать все, чтобы заслужить твою любовь.

— Ну, слава Богу! Со своей стороны, и я обещаюсь сделаться добродетельным, во всяком случае, настолько, что не стану больше таскать женщин с собой на лошади. В этом могу поклясться!

Он обнял жену и, как перышко, поднял на воздух, громко целуя ее.

— Мир заключен и подписан!

На следующий день Вок отправился к Иерониму. Он понял теперь, почему тот стал таким редким гостем у них в доме. Но у Иеронима графу сказали, что он отозван охотиться в один из замков пана Вартенберга.

Увидав на столе чистый лист пергамента, Вок схватил перо, сел и принялся рисовать.

Он изобразил узкую, крутую, усеянную тернием дорогу к небу, у врат которого сидел апостол Петр. По дороге скакал, задравши хвост, осел с головой Иеронима, а позади его виднелась чудная охапка сена.

— Ты зачем сюда пожаловал? — спрашивал его апостол. — Каждый день мужья-рогоносцы, покинутые девы и обманутые любовницы приносят на тебя жалобы.

— Я исправился и раз даже был добродетелен. Но только вместо крыльев, у меня почему-то выросли вдруг ослиные уши, — отвечал Иероним на длинной ленте, исходившей у него изо рта.

— Ну, ради единственного случая твоей добродетели я не стану беспокоить себя и открывать тебе тяжелые врата неба. Ступай, откуда пришел! В ослиной шкуре никто уж не узнает Иеронима Пражского и ни один муж не станет остерегаться тебя!

Закончив свою карикатуру, Вок свернул, надписал кому она предназначалась, и, очень довольный собой, отправился к Гусу. Тот, печальный, сидел один у себя в келье и читал. Граф чуть не задушил его в своих объятьях и расцеловал в обе щеки.

— Ты ко мне с доброй вестью, пан Вок? Что ты такой веселый? — с улыбкой спросил Гус.

— Я пришел, отец Ян, благодарить вас за услугу, которую вы оказали, помешав моей жене бежать с Иеронимом, что заставило бы меня, к великому сожалению, перерезать горло приятелю.