Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том II - Дэн Абнетт

— Додона! — зову я. Без решетки вокса я вынужден кричать сквозь керамитовую оболочку, и после столь долгого времени, проведенного в приглушенной темноте, уши болят от звука голоса.

— Пелион? — задыхаясь, с облегчением отзывается она.

Это вопрос. Она меня не видит. Должно быть, в зале темно. Я отвечаю утвердительно. Случайное или преднамеренное отсутствие света спасло ее.

Она шевелится, хотя и слабо. Раздается бульканье и плеск воды. Сапер стоит на коленях на мелководье, пытаясь спрятаться прямо на виду.

Я слышу, как шаги зверя убыстряются. Он знает, где она. Хочет, чтобы она его увидела.

— Пелион, — шепчет во мраке Додона. Ее голос дрожит. Должно быть, она замерзла в воде. Замерзла и не в себе от человеческого, смертного страха. — Оно здесь…

— Знаю, — откликаюсь я. — Брат Форнакс?

— Его больше нет.

Тварь ступает в воду, направляясь к Додоне по мелководью на своих нечеловеческих лапах.

— Ионе, — произношу я, нетвердо шагая вдоль стены станции. Я тоже пробираюсь к подземному озеру. — Ионе, я хочу, чтобы ты сохраняла абсолютную неподвижность. Понимаешь?

— Мне так страшно, — отзывается она с непроизвольной искренностью.

— Знаю, — пытаюсь ее ободрить я, а затем лгу. — Мне тоже.

И вот во мраке пещеры и темноте шлема я прихожу к заключению. Недостаточно просто спастись. Направиться за подкреплением. Сбежать и сообщить остальным, что им тоже нужно бежать. Я — Ультрадесантник. Прославленный чемпион. Мой долг прикончить зверя независимо от того, иномировое это чудовище или нет.

Как бы то ни было, оно находится между мной и единственным выходом. Тварь должна умереть.

Будучи космодесантниками, мы обучены и натренированы извлекать максимальное преимущество из окружающей обстановки. Я размышляю о магнитной вагонетке и повреждениях, которые она может нанести монстру. О миллионах тонн камня, нависающих над нами, и о том, как обрушить их на чудовище, чтобы выдавить из него не-жизнь.

Мои планы губит темнота. Демон не окажет мне услугу, стоя перед вагонеткой, а если где-то в зале станции и есть подрывные заряды, я не смогу их найти. Я выбрасываю безнадежные стратегии из головы.

Я думаю о тьме. Думаю о свете.

Свет…

— Ионе, мне нужно, чтобы ты сделала для меня одну вещь, — кричу я.

— Да?

— По моей команде закрой глаза и ныряй на дно.

— Я не умею плавать! — протестует она. На смену одному страху пришел другой.

— Тебе не надо плыть. Просто оставайся внизу, сколько возможно. Сможешь это сделать?

— Я не умею плавать, — повторяет она. — Оставаться под водой — не проблема.

Я слушаю чудовище — тварь из омерзительной тьмы, которую Унгол Шакс неосмотрительно выпустил в этот мир. Оно хищно шагает по мелководью, приближаясь к испуганному Первопроходцу. Я убираю меч в ножны. Прислоняю щит к стене.

Я готов.

— Давай! — кричу я. Слышно, как Додона ныряет вниз. Она погружается неаккуратно и неуверенно. Раздается плеск, а затем тишина. Она под водой.

Зверь тоже издает плеск. Он выискивает добычу, вглядываясь в темные воды.

Я вновь включаю прожекторы доспеха.

Движение резко прекращается.

Все замирает. Мучительно долгий миг я выжидаю, прислушиваясь к слабому плеску воды. Собираюсь снять шлем, но осторожность сдерживает мою руку.

Я жду. Жду подтверждения того, что мне уже и так известно. Легионес Астартес не благословлены выдающимся воображением. Тактической смекалкой — да, возможно. Креативностью при создании стратегической обороны. Мимолетным вдохновением, которое направляет нашу руку в неразберихе боя. Мы оставляем фантазию и изящество творческого воплощения хрупким рукам смертных. Я помню, как восхищался картинами Присцины Ксантои, летописца и художника Двенадцатой экспедиции. Я не делился этими переживаниями с самой Ксантои или же с вышестоящими, однако, созерцая ее картины, образы и интерпретации, я опасался затеряться в них.

Ее прекрасные изображения наших первых достижений, кровавые и яркие, обладали невероятной жизнью и внутренним содержанием. Она рассказывала нашу историю в своих портретах и панорамах. Когда годы начали брать над ней верх, и ее отозвали на Терру, я ощутил, что экспедиция утратила толику своего памятного величия. Наши достижения никогда не казались столь благородными, как тогда, когда на них смотрели невероятные глаза Присцины Ксантои. И уж точно не выглядели так впоследствии.

Когда я наконец открываю глаза в полумраке зала станции, то гадаю, как бы летописец изобразила чудовище, которое стоит передо мной на мелководье. Наделила ли бы она его глазами, ртом, или хотя бы лицом? Возможно, ее кисточки из шерсти гиринксов смогли бы охватить абсолютную, неземную кошмарность существа. Его чужеродную суть и то, как сама реальность отторгает имматериальное тело. Возможно, она смогла бы должным, опаляющим разум образом оценить хтоническую гротескность и уродство.

Я не в силах вообразить такой кошмар. К сожалению, мне нет нужды воображать.

Ионе Додона вырывается из воды, вдыхая холодный воздух разрывающимися легкими. Она тратит свой первый вдох на самый испуганный, сотрясающий душу вопль, который мне доводилось слышать за мою долгую жизнь, заполненную войнами.

Крик — это хорошо. Крик означает, что она по крайней мере еще жива.

Прожекторы моего доспеха озаряют зал станции блеклым светом, которого оказалось достаточно, чтобы демоническое чудовище увидело в непотревоженной поверхности озера собственное отражение.

Кроме того, этого света достаточно, чтобы я увидел, как Ионе Додона, оступаясь, пятится по воде прочь от статуи зверя, созданной из тени.

Она все еще кричит.

Я приближаюсь к неописуемо ужасной кристаллической твари — это невообразимый кошмар. Я борюсь с непроизвольным желанием отвести взгляд и заставляю себя смотреть на зверя. От этого зрелища у меня жжет в глазах. Я шатаюсь. Чувствую, как мой разум содрогается. Я проваливаюсь в стеклянные слои безумия. Обратившись к своей выучке, к сдерживаемой нуллификации предельных эмоций и к твердой основе психоиндоктринации, я продираюсь обратно к настоящему.

Я — Гилас Пелион. Пелион Младший. Гонорарий XIII Легиона, 82-я рота.

Все мое существо захлестывает ненависть к врагу. У него нет права существовать в этой вселенной.

Ионе Додона до сих пор кричит. Первопроходца больше нет. Даже облик окаменевшего демона оказался непосильным для ее хрупкого, слишком человеческого рассудка. Я размышляю о битве за Калт, о войне под поверхностью и более великой войне, которая еще предстоит. Стало быть, вот как выглядит наш грядущий враг. Истинные подданные и слуги Императора будут все чаще встречать зло в таком облике, которое было призвано извне нашими братьями, пребывающими во мраке.

Обычные люди не готовы к такому зрелищу. Безумие поразит их, как поразило Ионе Додону.

Та кричит и кричит, ее разум сломлен. Быть может, будет благом избавить ее от этой муки?

Я отцепляю последний оставшийся заряд, пристегнутый к поясу магнитным замком. Трясу болт в бронированной перчатке. Он гремит, словно игральная кость. Как и игральная кость, он ждет результата. Результата, который неизвестен в замкнутом пространстве перчатки, реализации, которую он может найти лишь в патроннике висящего на поясе пустого и враждебного пистолета. Я вынимаю пистолет и загоняю болт внутрь.

Оружие поднимается, оказавшись на одном уровне с кристаллической мерзостью и кричащим Первопроходцем. Дуло перемещается между ними. Керамитовый кончик пальца нащупывает спуск, и мы оба — Пелион Младший и оружие — ищем свою реализацию.

Аарон Дембски-Боуден

Подземная война

Я был на охоте, когда увидел их. Это были… не знаю, кто это был. Плоть всех цветов радуги, которая изменялась и преображалась. Дюжины ртов, двигавшихся по телам, изрыгавших пламя и поджигавших деревья. Лес пылал. А они парили. Я пытался их сбить, но лазерные выстрелы ничего им не сделали. Даже не повредили их кожу. Впрочем, привлекли внимание.

Я бежал. Бежал так быстро. Мне нужно было вернуться к Мелоре. Скорости не хватило. Там были другие такие же, а кабина горела. Я слышал ее крики.

Не знаю, что они такое, но знаю, что хочу помочь вам уничтожить их. Не за Императора и не за Жиллимана, как бы там его ни звали.

За Мелору.

Предполагается, что мы не ведаем страха.

Это не просто слова. Не ведать страха — основа биоалхимической тайны, которая странствует по незримым нитям наших генов. Мы рождены, чтобы сражаться и умирать, никогда не познав страха. Мы понимаем его. Терпим. Подчиняем себе.

Однако мы никогда не страдаем от него, и потому не знаем его подлинного вкуса. Страх — не более чем биологическая реакция, физиологический курьез, поражающий низших существ интеллектуальным расстройством различной степени тяжести.