Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

— Знаю. Я должен дать в мой журнал материалы об этом съезде. Как и обо всей кампании. Регулярно освещать ее. Кстати, съезд называется Программным, а не…

— Прекрасно. Первая статья должна выйти непосредственно перед началом съезда. Быть может, для следующих вам пригодятся и некоторые из делегатских выступлений. Что же касается вашей главной работы, то необходимо, чтобы в предпоследний, в крайнем случае — в последний, день съезда газета с разоблачительной статьей была в продаже.

— Ну что же… Срок приемлемый.

— Итак, вы согласны?

— Да. Если, конечно, ваши документы будут убедительны.

— О, не сомневайтесь.

Мы подержались за руки. Хватка у него была твердой.

— Теперь слушайте…

Опять-таки на ухо он объяснил мне, когда, где и как я смогу получить нужные мне исходные материалы.

— О'кей, — сказал он в заключение. — Очень рад тому, что вы оказались разумным человеком. Простите, что отнял у вас столько времени.

— Все в порядке, не беспокойтесь. Я люблю поговорить. Давний недостаток. Особенно когда разговор заканчивается контрактом. Кстати, как и когда будет произведен расчет?

— В день опубликования каждой статьи.

— Не подходит. Публикация — это ваши проблемы. В день сдачи мною материала. Мой счет в Аугсбургском отделении «Дойче банка», запишите номер. В евро, пожалуйста, не в долларах.

— Все будет сделано, как вы скажете, — заверил он.

— Благодарю вас.

— Да, кстати, вы действительно полагаете, что референдум выскажется за реставрацию?

— Третья попытка обычно оказывается удачной. А вы хотите обязательно видеть Россию республикой?

Стирлинг пожал плечами, однако выражение его лица говорило, что с наибольшим удовлетворением он вообще не видел бы на карте мира никакой России; просто белое пятно с предостерегающей надписью: Hinc sunt leones. А вокруг — высокий забор. Как в зоопарке. Я улыбнулся ему со всей возможной приятностью.

Разумеется, я был приглашен на прием не ради разговора с иностранцем. И не только для получения как бы со стороны информации о начале операции по устранению восточного претендента: передать мне это успели, как уже упоминалось, иным образом, тут я услышал лишь подтверждение. Еще утром я предполагал, что основная моя цель — побеседовать с шейхом Абу Мансуром. Теперь оказалось, что я ошибался, хотя этот разговор и оказался важным.

Настоящий серьезный результат моего приглашения в посольство Кувейта был совершенно иным. И заключался он в том, что мне были ненавязчиво по казаны люди — числом до десятка, — с которыми мне предстояло скорее всего общаться в ближайшем будущем. Компакт-диск в прочном футляре, содержавший информацию об этих людях, которая могла понадобиться для начала, был мне вручен в виде невинной коробочки конфет. Времени на то, чтобы вдумчиво ознакомиться с материалами и составить хотя бы приблизительную диспозицию моих действий на ближайшие дни, оставалось очень немного. А кроме того, я начал ощущать усталость — за последние три дня отдыхать практически не пришлось. Поэтому я воспользовался начавшимся уже разъездом и постарался исчезнуть, не привлекая к себе излишнего внимания. Его, впрочем, никто и не выказывал; даже официант, что надоедал нам с американцем в нашем уединении, в очередной раз проскользнув мимо, и не глянул в мою сторону.

Забот со мною у посольства было не много: не пришлось даже вызывать машину к подъезду, поскольку я, как уже упомянуто, не успел ею обзавестись. Я просто-напросто вышел и не спеша направился к Кольцу, намереваясь вернуться в гостиницу пешком — точно так же, как прибыл оттуда. Было сухо, тепло и в переулках — темновато в отличие от Садового кольца. Даже отсюда ярко освещенные верхние два его яруса были ясно видны. Мне они вдруг напомнили внешние кольца Сатурна, с той только разницей, что колец этих я никогда не видел, все никак не удавалось оказаться поблизости от телескопа. Правда, фотографий попадалось множество — иначе откуда бы я знал, как они выглядят?

Итак, я медленно, словно пенсионер на прогулке после легкого ужина, шел по Неопалимовскому по направлению к Кольцу. Непохоже было, чтобы кто-то из команды шейха взял на себя заботы о моей охране; обещания редко выполняются немедленно, да и сейчас охрана была бы ни к чему, только мешала бы думать. В переулке было не только темно, но и тихо, разъездной шум у посольства остался позади, за крутым изгибом, а гул Кольца, ровный и неумолчный, как шум водопада, доносился сюда приглушенно, был фоном, на котором можно было бы услышать посторонние звуки, если бы такие возникали поблизости. Их, однако же, не было. Идти в темноте и тишине бывает приятно — но только по ровной дороге, на которой не приходится высматривать выбоины и прочие неровности, мешающие равномерно-безмятежному передвижению. В Германии я привык ходить именно по таким тротуарам, и сейчас, занятый своими мыслями, позволил себе на несколько минут позабыть, что нахожусь в Белокаменной.

Воздаяние за сбой памяти последовало сразу же: я споткнулся и с маху приземлился на ладони и колени, не испытав при этом никаких приятных ощущений. Событие было настолько неожиданным, что я не стал подниматься с колен, а, напротив, опустился на живот, отполз в сторонку шага на четыре, прижался к стене дома и, не выпрямляясь, замер.

Причиной такого странного, скажем прямо, поведения было не какое-то неожиданное нарушение мыслительного процесса; наоборот, голова в эти мгновения работала донельзя ясно. Двигаться так меня заставил некий звук, что сопровождал мое падение: едва слышный хлопок и одновременное легкое чириканье. Хлопок раздался чуть в отдалении — с той стороны переулка, где располагалась обычная московская детская площадка с качелями, каруселями и прочим необходимым инвентарем. Чириканье же прозвучало совсем рядом, вернее — прямо над головой, а еще точнее — именно там, где находилась бы моя голова, не хлопнись я в тот миг наземь. Чириканье напоминало птичий голосок — но только напоминало. К тому же птицы сейчас спали — в отличие от кошек и людей, имеющих привычку затемно возвращаться пешком с дипломатических приемов; но то была не кошка, не птичка, а просто пуля.

Растянувшись во весь рост, прижимаясь к стене и ничуть не заботясь о сохранности и чистоте моего костюма, я выждал несколько минут. Окажись там в эти мгновения прохожий и заметь он меня — скорее всего принял бы за пьяного; но тут была не Германия и не Штаты, и никто не стал бы по такому заурядному поводу беспокоить милицию. Мне же прохожий оказался бы очень кстати — стрелок вряд ли стал бы пытать удачу в присутствии посторонних, для верности ему пришлось бы снять и непрошеного свидетеля. Но ведь