Закат семьи Брабанов - Патрик Бессон

Это было первое беззаботное солнечное воскресенье в конце мая, изящно и непринужденно сообщающее о наступлении лета: первых днях, когда снимешь туфли и льняные носки, чтобы походить босиком по траве; первых обедах на террасах кафе; первых лодочных прогулках по озеру в Версальском парке; первых сиестах на берегу частного бассейна. Тайное, едва уловимое веселье витало в воздухе, как запах теплых булочек-круасанов. В такие моменты невозможно представить себе, что человек, которого мы любим, может нас не любить. И когда в глубине коридора на первом этаже я попросила Вуаэль поцеловать меня, что она и сделала, я ни капельки не удивилась. Наш поцелуй оборвался только потому, что из кухни донеслись голоса Кармен Эрлебом и Марины Кузневич, громко жаловавшихся на Вуаэль, бросившую их в самый разгар работы. Исландка улыбнулась, взяла меня за руку и повела к двум женщинам. Сколько раз Стюарт рассказывал мне, Синеситте, Ивану (который хотел, чтобы его имя отныне произносили на русский манер, отчетливо выговаривая последнюю букву) о своей бурной, хотя и целомудренной ночи с актрисой. Она готовила соус для салата в оловянном сосуде, который Вуаэль, без сомнения, приобрела в Исландии во время ежегодного посещения «родины-матери» («горькой родины», как написал Бенито в предпоследней главе своей книги «Ад мне лжет»). Вуаэль с любовью наблюдала за звездой, выполнявшей столь скромную работенку с максимальной сосредоточенностью, словно все камеры Фрица Ланга, Альфреда Хичкока и Ингмара Бергмана были наведены на нее.

— Лук-скороду или розовый? — спросила Кармен у исландки, не удостоив меня даже взглядом.

— Лук-скороду, — ответила Вуаэль.

Увидев меня под руку с нашей хозяйкой, Марина Кузневич, решившая, видимо, вновь покорить Ивана и для этого одевшаяся в мужском стиле: джинсы, майка, черные сандалии, — прыснула со смеху, но без злости, и вышла из кухни под предлогом позвонить в Париж. Позднее я узнала, что она пошла плакать в одну из комнат на третьем этаже.

— Не беспокойся, — сказала Вуаэль. — Эта история длится уже пять месяцев. Пора бы ей привыкнуть. Кроме того, я предупредила, что ты придешь. Если она и должна на кого-то злиться, то лишь на саму себя.

— Что она и делает, — заметила я.

— Кстати, — продолжила исландка, — почему ты не признался мне в «Батаклане», что ты — гей?

— Я — не гей.

— Тем не менее ты спишь с Иваном, а не со мной, с Мариной или Кармен.

— Польщена, — бросила актриса.

— Значит ты хочешь, — сказала исландка, — переспать с одной из нас. А Иван согласен?

— Это не его дело.

— Однако он — твой приятель.

— Он не может помешать тебе спать с одной из нас, — заметила Кармен.

— Я уверена, что Марина согласится на все, чтобы досадить Ивану, — сказала Вуаэль.

— Она не в моем вкусе.

— Оказывается, у него есть вкус, — с иронией произнесла Кармен и со слишком наигранной горячностью, которой не потребовал бы от нее самый грубый телережиссер, снимающий самый длинный сериал, предназначенный для лучшего эфирного времени, воскликнула:

— Он хочет одну из нас!

— Я хочу Вуаэль, — отрезала я.

Кармен рухнула на табуретку, спрятала свое знаменитое лицо в руках и сделала вид, что разрыдалась. Вуаэль стала приплясывать вокруг нее, напевая что-то вроде победного гимна древнего индейского племени.

Потом она спросила:

— Но почему меня?

Я, конечно же, помнила о ее сбережениях в три миллиона франков, но ни один мужчина, особенно девственник, еще не возбуждался из-за денег; поэтому я выразила свое восхищение ее профилем венецианской принцессы и телом греческой богини. Она, похоже, расчувствовалась от моих комплиментов, но все-таки заметила, что я для нее слишком молод. Обычно она встречалась с мужчинами лет пятидесяти, считая их более неуступчивыми и одновременно более покладистыми по характеру по сравнению с ее ровесниками. Внезапно связаться с двадцатилетним парнем казалось ей рискованным, особенно если тот иногда надевал мини-юбку и выглядел еще моложе. Однако я почувствовала, что она не откажется, желая узнать, как все произойдет между нами. И потом, начало лета всегда было благоприятным временем для ухаживаний, обольщения и романтических отношений. Я надеялась, что она в меня влюбится. Если Вуаэль встречалась со стариками, то лишь потому, что не влюбилась в молодого, но это не означало, что молодые ее не привлекают. Некоторые люди отказываются от тех, кого любят, потому что боятся слишком сильно страдать, когда их потеряют. Я же нашла хороший выход: жениться на Вуаэль и покинуть дом Брабанов, где атмосфера накалялась с каждым днем из-за отсутствия денег и плохого настроения Коллена, лишенного ресторанов уже несколько недель. Не говоря о Синеситте, которая становилась все медлительнее, еле передвигалась, то есть мешала нормально заниматься домом.

Желтоватое, оплывшее, прыщавое лицо Стюарта появилось в проеме двери. Мой шурин походил на один из неприличных и несуразных набросков Пикассо, которые тот делал в последние годы своей жизни. Цвет его глаз еще никогда не был настолько неопределимым. Раздраженным и злым тоном он задал вопрос, который в последующие пять лет я буду постоянно слышать в нашем доме:

— Когда будем есть?

— Когда будет готово, — ответила Вуаэль.

И вдруг Стюарт узнал Кармен Эрлебом. До сих пор он не знал, что она принадлежала к маленькой группе друзей, в которой Иван Глозер, какой бы «сумасшедшей» не казался моему шурину, был финансовым центром и интеллектуальным перекрестком. Стюарт спросил у Кармен, как она поживала «после Лондона».

— Мы знакомы? — удивилась актриса.

— Мы вместе провели ночь.

— В Лондоне?

— Я встретил вас у моего брата Алена.

— У вас есть брат, которого зовут Ален?

— Да, Ален Коллен, банкир. После ужина у него мы с вами полетели в Париж и возвратились ночью в Лондон через туннель под Ла-Маншем.

— Вы меня путаете с другой женщиной. Если бы я летала с вами на самолете и ездила под Ла-Маншем, я бы вас помнила. У меня отвратительная память, — что очень мешало, когда я работала в «Комеди Франсез», — но я еще способна запомнить, с кем летаю на самолете и езжу в туннеле под Ла-Маншем.

— Вы были там один раз со мной.

— Неправда.

— У меня осталась фотография.

— Покажите ее.

— Она — дома. Как только я ее найду, то позвоню вам и принесу. Может, мне даже удастся найти такси.

— Какое такси?

— Такси, в котором мы пересекли туннель под Ла-Маншем.

— Мы возвратились в Лондон в такси?

Беря в свидетели Вуаэль и насыпая слитком много перца в салат, Эрлебом в ужасе произнесла:

— Я ничего не понимаю, что говорит этот тип. Или он сумасшедший или это я сошла с ума.

Я бы, конечно, проголосовала за первое предположение, если бы не видела поляроидный снимок, сделанный в Брикстоне шофером-католиком, на котором Кармен Эрлебом не без нежности склонилась над Стюартом Колленом, уплетающим огромную тарелку яичницы с беконом. Стюарт показал мне его через два или три дня после возвращения в наш дом. Это был единственный сувенир, который он привез из Англии, не считая отрезанной головы англичанки, которую у него конфисковали на таможне.

Актриса притворилась расстроенной и ошеломленной, выглядя точно так же, как моя сестра после разговора наедине с Колленом. То есть так, словно ее достали из могилы. Утверждение Коллена о том, что она провела с ним целую ночь, и тот факт, что она ничего об этом не помнила, испортили ей праздник. Я недоумевала, как она могла забыть Коллена до такой степени. В то время мне казалось, что любой человек, проведший с ним пять минут, запомнит это до конца своих дней, и, кстати, Коллен думал то же самое. Поэтому приступ амнезии Кармен Эрлебом его не убедил. Он был уверен, что актриса просто отказывалась признать перед свидетелями, что спала, путешествовала и ела в его компании целых восемь часов. Однако он не понимал причины этого отказа, поскольку она была одной из тех редких женщин, которым он не причинил никакого зла. Может, ему следовало оплатить такси?

Как описать, что произошло между Стюартом Колленом и Мариной Кузневич, когда они впервые столкнулись друг с другом? С тех пор, как я приступила — не без колебаний, поскольку я художник, а не писатель — к этому рассказу, я боюсь момента, когда, учитывая мои скромные литературные способности, а также глубокий возраст (13 декабря мне исполнится восемьдесят лет), стану описывать, как разразились пожаром вспыхнувшие между ними страсть, понимание и стремление поразвлечься. Моя сестра оставалась прикованной к шезлонгу. Вуаэль в полной растерянности не могла проглотить ни капли салата, кстати, переперченного. Кармен Эрлебом пребывала в изумлении от того, что человек, утверждавший, что провел с ней целую ночь, за несколько секунд забыл о ее существовании и теперь развлекался с манекенщицей, отличавшейся, по ее мнению, сомнительными красотой и нравственностью. Перрон и Глозер, сидя рядом и болтая о пустяках, как две старые дамы, не сразу поняли, что произошло любовное землетрясение, усиленное семейной революцией. Они только тогда повернули к Марине и Стюарту свои потрепанные порочной жизнью лица, когда те встали и зашагали в еще не известном направлении по улице Бутини-сюр-Оптоп, — где они встретили по воле случая месье Пьерро, отца покойной Ноэми, — да так и не смогли оторвать от них глаз, восхищенные такой любовной идиллией.