Секреты женщин Ренессанса - Эдуард Фукс

На самом деле все это, однако, лишь дешевый предлог, чтобы скрыть главнейшую и истинную причину женской неверности: огромный любовный аппетит многих женщин, не довольствующийся одним мужчиной или жаждущий новизны. Положим, в последней причине часто повинны мужья, расхваливающие друг другу тайные прелести и любовное искусство своих жен, создающих им на земле земной рай. Почему один говорит: «Тело моей Лизочки бело, как снег, бедра ее подобны двум гордым колоннам, а грудь ее тверда, как мрамор». Почему другой отвечает: «Руки моей Варварочки мягки, как бархат, а любовь ее сладка, как мед, смешанный с бальзамом». Так как мужья это делают так охотно и так часто, то сатирики основательно отвечают: кто расхваливает свою жену публично, тот сам виноват, если его друзья начинают ластиться к ней и если тщеславие побуждает жену доказать, что муж говорил правду и не преувеличил ее красоту и ее искусство любить.

Однако на такое самооправдание женщин моралисты возражают: большинство женщин все равно берут себе любовника из врожденной похотливости, так как последний доставляет им больше опьяняющей радости и такие наслаждения, которых они тщетно ждут от мужей. И действительность, заявляет и доказывает Антуан де ла Саль, подтверждает их предположения. Любовник гораздо лучше удовлетворяет жажду любви, нежели муж. Объясняется это тем, что все мысли любовника сосредоточены на достижении своей цели. Он всегда надеется на то, что его мольбы будут услышаны. Его любопытство никогда вполне не удовлетворено, и потому он горит огнем каждый раз, когда предстает перед возлюбленной. Так как он вынужден использовать каждый удобный момент, то он всегда предприимчив и никогда не упускает случая доказать свою способность любить. «Если раньше жена считала мужа слабым и плохим, то теперь она уже убеждена в его полной негодности» и считает себя вдвойне вправе изменить. Все это Антуан де ла Саль обосновывает детальнейшим образом.

Любовник имеет в глазах женщины, по словам де ла Саля и других, еще целый ряд преимуществ. Во все стадии ухаживания он более пылок, чем муж, он обыкновенно также и менее деликатен, чем тот, он научает ее утонченным удовольствиям, которые доставляют проститутки, и он прежде всего смелее и дерзче. А как раз смелость возбуждает женщин и повышает наслаждение их любовных предприятий. С презрением относятся поэтому к любовнику, который протягивает руку к желанному плоду лишь тогда, когда нет решительно никакой опасности. Напротив, чем более дерзок любовник, тем больше у него шансов на осуществление своих надежд. Жена найдет средства удовлетворить его желание даже в присутствии мужа, дать ему возможность восторжествовать над ним, стоя рядом с ним. Антуан де ла Саль пишет об этом следующее: «Случается, что любовник хочет с ней говорить и не желает ждать. Тогда он приходит украдкой ночью и прячется где-нибудь в погребе или в конюшне или же, не в силах удержаться, врывается в спальню, где спит ее муж. Некоторые женщины не могут отказать в чем-нибудь таким любовникам и воспламеняются к ним еще большей любовью, хотя бы им и грозила гибель».

Подобная смелость часто служила новеллистам материалом для сатирических шуток, например Боккаччо, Морлини, Адельфусу, Фрею и многим другим. Соль этих новелл заключается обыкновенно в том, что любовник по недоразумению наталкивается на мужа, а не на жену, и подвергается изрядной встрепке, или в том, что жена в критический момент не только спасает себя и любовника смелой выдумкой – «это домовой возится в комнате» и т. д., но даже доставляет любовнику таким образом возможность и впредь наносить ночные визиты алчущей любви даме. Подобная смелость послужила также сюжетом многих картин. Что такие случаи были не редкостью, доказывает уже то обстоятельство, что в одном собрании французских законов XVI века таким именно образом символически изображена глава о прелюбодеянии.

Самым основательным, быстро успокаивающим все ее угрызения совести мотивом в глазах женщины нарушить данную клятву является ее убеждение в необычайной физической силе известного мужчины. Если эта причина побуждает девушек выходить замуж предпочтительно за таких людей, хотя бы они и были низшего происхождения, то она же заставляет замужних женщин забывать все клятвы верности, все свои обязанности, все правила приличия и все классовые предрассудки. Необычайная физическая сила облагораживает раба в глазах княгини, носильщика – в глазах аристократки, заставляет монахиню забыть свой обет, подчиняет самую гордую женщину самому грубому извозчику и окрыляет дух женщин, становящихся неистощимыми на хитрости, чтобы добиться своей цели. Поджо, Морлини и Корнацано доказывают справедливость этого наблюдения относительно итальянок, Бебель, Фрей и Линденер – относительно немок, Брантом и другие – относительно француженок, английские хронисты – относительно англичанок. Вот несколько заглавий таких рассказов: «О паразите, в которого влюбилась благородная дама», «О монахине, отдавшейся извозчику» (оба рассказа принадлежат Морлини), «О герцогине, взалкавшей мужской любви» (из хроники графа Фробена фон Циммерна), «Умному достаточно нескольких слов» (Корнацано), наконец, укажем на описания английских придворных дам в мемуарах Граммонта. Кроме того, этот взгляд довольно своеобразно обнаруживается в целом ряде поговорок, пословиц, загадок и стихов на всех языках.

Указанная главная причина женской неверности служит также частым сюжетом для сатиры. Достаточно привести для примера сатиру Ариосто на похотливых женщин, распространенную также в виде иллюстрированного летучего листка, притом, как часто бывает в таких случаях, на двух языках – итальянском и французском. Основная мысль этой сатиры вкратце следующая. Дворянин Джокондо призван ко двору. Грустно прощается он с женой, которую считает настолько же верной, насколько она прекрасна. Не успел он отъехать, как ему вспоминается, то он забыл на постели амулет, подаренный ему женой на прощанье. Он возвращается назад, неслышно входит в спальню и не верит своим глазам. Он видит жену, которую считал образцом супружеской верности, в объятиях одного из слуг. Так как они заснули, то они и не замечают дворянина, который так же неслышно покидает комнату. Печаль его не знает границ, и он не может забыть нанесенного ему позора.

Но вот однажды он видит королеву в объятиях безобразного карлика шута. Убедившись, что и королей ждет та же судьба, он снова проникается жизнерадостностью, и так как король тоже покидает жену, то оба принимаются странствовать по свету в сопровождении подруги, любовью которой они пользуются сообща. Они устраивают дело так, что им не приходится бояться ее измены. Однако их ожидает и здесь разочарование… Убедившись наконец в ее обмане, король и дворянин приходят к убеждению, что каждая женщина готова изменить, когда искушение велико, и оба возвращаются домой.

В результате в календаре рогоносцев не осталось такого дня, когда бы у них не вырастали рога.

Если свободная любовь противоречила интересам как мелкобуржуазной, так и крестьянской и пролетарской семьи, если в этих классах обоюдная неверность при всей своей нередкости была индивидуальным несчастным случаем и обыкновенно и ощущалась таковым, то иначе обстояло дело с браком в купечестве и в примыкавших к нему городских слоях, а также в придворной аристократии.

Как уже указано выше, увеличившаяся торговая прибыль освободила женщину от домашней работы. Женщина получила таким образом возможность заниматься и другими предметами, литературой, наукой, искусством. Так появился тип virago – женщины, живущей для науки и искусства, тип ученой женщины. Так как человек, освобождаясь экономически, стремится прежде всего к тому, чтобы понять себя и свои отношения к обществу, то естественно, что в первую голову подвергли критике, контролю и ревизии половые отношения, что стали охотно размышлять над любовью как самоцелью. Неизбежным последствием было то, что в этих классах возникли и распространились также более свободные половые отношения. «С юношеской отважностью опрокинуло революционное крупное бюргерство устои патриархальной семьи, единобрачие» (К. Каутский). Свободная любовь стала в этих классах возможностью, а потом и естественным явлением, так как не представляла уже опасности для семьи.

Так как эмансипация женщины в этих классах (она затронула сравнительно небольшие слои населения) покоилась исключительно на том, что женщина превратилась из необходимой участницы в производственном процессе «в ненужный, и притом эксплуатирующий, элемент», то новая половая свобода отражала в этих классах не столько общее освобождение и рост умственного и нравственного развития, а в гораздо большей степени принципиальную разнузданность.

Женщина прежде всего эмансипировалась от священнейших материнских обязанностей. Не потому она так поступила, что ставила культ науки и искусства выше материнства, а потому, что материнство и его обязанности плохо влияли на ее качества предмета роскоши, следовательно, исключительно в интересах неограниченной возможности наслаждения. «Другая женщина кормит ее ребенка, чтобы ее грудь и тело оставались чистыми и нежными».