Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман

и ах, не имеет доступа к миру духов, поэтому «любознательным же людям, которые так настойчиво стараются хоть что-нибудь узнать о том мире, можно дать простой, но совершенно естественный совет: терпеливо дожидаться, пока не попадете туда»[199]. А чтобы скоротать время, согласно Канту, нужно делать то, что завещал нам Вольтер в «Кандиде»: «Заботиться о нашем счастье, возделывать свой сад»[200].

Но у Канта не умирала жена или приемная дочь. Да и Шеллинг не был склонен к вольтеровской иронии. В 1811 году он пишет одно из самых мистических своих сочинений: «Клара, или О связи мира природы с миром духов». Шеллинг написал лишь половину от задуманного, о чем мы знаем от его сына, который и опубликовал «Клару» в 1861 году[201]. «Клара» – это прежде всего художественный текст, сюжет которого формируется в ходе разговора Клары, врача и священника. Они встречаются в одном из монастырей в День поминовения всех усопших верных (2 ноября), а сам текст завершается «где-то на границе весны и зимы»[202]. Молодая вдова Клара – это, по всей видимости, Каролина Шеллинг. Священник и врач репрезентируют философские позиции, которые Шеллинг сталкивает художественными методами. Так, утешая Клару, священник говорит: «Эта жизнь, которую мы сейчас живем, совершенно односторонняя (einseitig) и будет совершена (vollendet) лишь тогда, когда высшее духовное соединится с ней, когда те, кого мы называем умершими, не перестанут жить вместе с нами»[203]. Здесь видна и главная идея: как в «Кларе», так и в последующих работах Шеллинга человек – это связь между миром природы и миром духов, между жизнью и смертью. Начало и того и другого – в Абсолюте. Именно в этом смысле – так как в человеке благодаря Абсолюту одновременно есть и жизнь, и смерть – человек есть связь. Принцип связи двух миров Шеллинг называет душой, «внутренним небом человека». Смерть же всегда напоминает нам как о том, что мы всегда живем между двумя мирами, так и о свободе, данной в этой связи:

«Мы так легко воображаем себе в этой жизни, что друзья и любимые (Lebensgefärten) принадлежат нам, тогда как они принадлежат лишь Богу – свободные существа, подвластные только Ему. Мы обладаем ими лишь как подарком, и смерть, если не [вдруг] что-то иное, напоминает нам об этом. Хотя мудрость требует помнить об этом всегда: ничто по-настоящему не может быть нашим <..>. Мы стремимся всей силой духа и сердца привязать к себе душу другого, сделать ее полностью своей, а если бы возможно – слиться с ней воедино. Но эта душа принадлежит только Богу, и рано или поздно мы должны будем вновь отдать ее Ему. Настанет миг, когда она уже не будет нашей, а вернется к целому (dem Ganzen angehört), к своей изначальной свободе и, быть может, по Божьей воле начнет новый путь – путь, который уже никогда не пересечется с нашим, ибо он ведет к иным целям, нежели тот, что она исполняла здесь, помогая нам расти внутренне и возвышать нашу сущность»[204], – говорит священник.

В ответ на это Клара спрашивает его: «Значит, вы не верите <..>, что в дружбе и любви есть нечто по природе своей вечное? Что узы, сплетенные Богом, не могут быть разорваны ни смертью, ни даже Им Самим? Да, тысячи связей рушатся вместе с этой жизнью, возможно, они касались нас лишь враждебно или тревожно. Но узы истинно божественной любви нерушимы, как сама сущность души, и вечны, как слово Божие. Если бы мне были даны дети и затем отняты, я бы никогда не сочла это случайностью или мимолетной судьбой. Я чувствовала бы, я знала бы, что они принадлежат мне вечно, как и я им, и что никакая сила, ни земная, ни даже небесная, не способна разлучить нас»[205].

Главный вопрос, для ответа на который Шеллинг сталкивает эти две позиции, – есть ли у человека связь не только с Абсолютом, но и с другой душой в ее связи с Абсолютом – касается тут не только смерти самой по себе, но и жизни. Даже само то, что он вообще предполагает разные возможности ответа на этот вопрос, говорит о том, что смерть как таковая имеет смысл только по отношению к жизни, а значит, отношение к ней неразрывно связано – более того, оно этим и определяется – с отношением к жизни и тем, видит ли человек свою жизнь и жизнь других как берущую начало во всеобщем истоке. В этом художественном тексте, где религия играет как этическую, так и эстетическую роль, Шеллинг пишет о Боге. Однако та же самая идея может в других текстах выражаться у него и вне религиозного контекста. В «Изложении моей системы философии» (1801) или же в «Системе общей философии» (1804) Шеллинг определяет термины «Бог», «Абсолют», «Разум», «Безусловное», «Всё», «Единство», «А = А» друг через друга и часто использует как синонимы. Общее для них то, что они выражают первую основу всего существующего: все проистекает из нее и в нее же возвращается.

Философ же, хотя умирает он точно так же, как нефилософ, благодаря тому, что ум его может быть направлен на Абсолют, и к жизни, и к смерти способен сформировать совсем иное отношение. Позиция самого Шеллинга, конечно, всегда останется близкой к тому, что в диалоге говорит Клара: связь душ есть, она реальна. Более того, Абсолют мы обнаруживаем не только благодаря нашему непосредственному доступу к нему, но и потому, что с некоторыми другими мы чувствуем эту связь. И если ранний Кант говорил, оставаясь в рамках ньютоновской механики, что взаимодействие возможно только между телами, а общение лишь между людьми, и происходит оно всегда в системе внешних структур, то для Шеллинга это не так. При этом мистики в этой позиции на самом деле нет. Ведь если мы исходим из того, что разум и природа имеют общий исток, то нематериального вообще нет – есть только разные виды материального.

Шеллинг поэтому даже превосходит стоиков, которые говорили, что смерти бояться нечего, ведь, пока живешь, ее еще нет, а когда умер – ее уже нет. Скорее он оказывается ближе к Витгенштейну, который писал, что «смерть не является событием жизни, а страх смерти – первый признак того, что жизнь несчастлива». В ХХ веке очень близкую мысль сформулировала Ханна Арендт: «Для такой любви смерть скорее нерелевантна, поскольку каждый возлюбленный есть лишь повод для любви к Богу. В каждом конкретном человеке