Путь диких гусей - Вячеслав Софронов

Когда в кувшине забулькало и закипело, то Назис вылил отвар в глиняную чашку, дал ему остыть и с помощью Зайлы вылил весь напиток в рот Едигиру. Потом он притащил из лодки здоровенную рыбину, чем тут же привлек внимание лохматых собак, терпеливо лежащих на песке, и велел запечь ее в золе.

Через какое-то время по телу Едигира пробежала слабая дрожь, и он чуть приоткрыл глаза. Зайла, заметившая это, кинулась к нему, но старик остановил ее, прошептав:

— Погоди, дочка, рано еще… Погоди…

Меж тем он, сняв с ног Едигира сапоги, принялся мять и растирать ступни, а потом и вовсе повел себя странно. Корявыми старческими руками выгреб из костра несколько угольков и, подкидывая их на ладони, чуть подул на один, чтоб он окрасился розовым цветом и быстро поднес уголек к ступне больного хана, То же самое он проделал и с другой ногой, меняя время от времени уголек.

Зайла, увидевшая это, кинулась было к Назису, чтоб помешать, но он остановил ее, покачав головой:

— Не мешай, говорю, худа хану своему не сделаю. То старый способ в себя человека привести. Надо, чтоб дух его обратно в тело вернулся. Видишь? — Он показал седой бородкой на хана, который вновь открыл глаза и осмотрелся вокруг.

Назис сел у него в головах, положив старческие узловатые руки на лоб и чуть прикрыв ему веки. Тихое бормотание услышала Зайла, похожее на песню или заклинание. Старик слегка раскачивался, сидя на песке, при этом напевая странную песню, слов которой нельзя было разобрать.

Зайла, закончив разделывать рыбину и отдав внутренности собакам, подошла ближе. Но все же не могла понять, о чем бормотал старик. Лишь несколько слов разобрала; "река", "небо", "горы"… И тут Едигир потянулся и явственно произнес:

— Зайла… Почему не приходишь ко мне…

Она кинулась к нему на грудь, но старик сердито зашикал на нее, взмахнув рукой:

— Уйди, глупая, то не тебя он зовет, а душу свою. Рано еще, рано… Когда он закончил свои заклинания, то Едигир дышал уже ровно и, наконец, совсем открыл глаза, попросив:

— Пить…

Ему дали напиться, потом накормили испекшейся рыбой, закутали в шкуры. Но странные перемены заметила Зайла в любимом: он видел ее и в то же время не реагировал на ее присутствие. Словно не узнавал ту, которую звал в забытьи. Зайла тихонько обратилась со своими сомнениями к Назису. Тот развел руками и прошептал:

— Тут моей силы не хватит. Я что мог, то и сделал, вернул душу в тело. Сам вижу, что не узнает он тебя…

— Но ведь он звал меня, произнес мое имя, — горячо зашептала она.

— Имя одно, человек другое. Долго его души не было, могла напутать что-то. А может, и не его душу вернул в тело. Вон их сколько сейчас блуждает по свету после сражения. Другая и залетела к нему…

— Как другая?! — поразилась Зайла, хоть и не могла понять, как это чужая душа может поселиться в ее Едигире.

— А… — протянул рыбак, — часто, ох часто такое бывает. Другие всю жизнь могут с чужой душой прожить. И ничего. Тут шибко сильный шаман нужен, А я что могу сделать? Ищи шамана.

Зайла немного успокоилась и решила, что коль Едигир жив и пришел в себя, то с остальным будет проще. Сейчас главное спасти его, увезти отсюда. И она попросила старика помочь ей заделать дыру в лодке.

Осмотрев отверстие, старик все так же поцокал языком и достал из своей лодки кусок смолы и еще какие-то принадлежности. Разогрев смолу на костре, он быстро и аккуратно замазал дыру и похлопал ладошкой по борту лодки.

— Все готово, айда садись, можешь плыть. Не спрашиваю, куда ты везешь его, то ваше дело, а мне к родичам своим пора. На тебе еще рыбину, а там сама промышляй. — И он кинул под ноги Зайле еще одну увесистую серебристую остроносую рыбу.

Они присели возле костерка, думая каждый о своем и время от времени взглядывая на Едигира, который находился все еще как бы в забытьи, смотрел куда-то вдаль, не говоря ни слова.

Зайла подошла к нему и прошептала на ухо несколько ласковых слов. Он в недоумении поглядел на нее, отстраняясь как от чужого человека.

— Плыть надо, милый, — показала она на лодку, — пошли…

Он встал на ноги и, тяжело покачиваясь, медленно ступая босыми ногами, направился к воде. Его остановили, помогли одеться и затем уже усадили в спущенную на воду лодку, погрузили вооружение. Зайла кликнула приблудившихся псов и махнула рукой Назису:

— Прощай, дедушка. Не свидимся больше…

— Как знать, — откликнулся он, — мир большой, а мы маленькие козявки. Не нам судить.

Солнце клонилось к левому иртышскому берегу, в зарослях камыша били крыльями набравшие сил за лето гуси, иная птичья братия, собираясь откочевать на юг. Медведи ходили по лесу грузно и неторопливо, отыскивая подходящее место под берлогу. И рыба стала сонной и дремотной, предчувствуя приход зимы и холодных дней, когда вода будет покрыта панцирем льда и ей предстоит терпеливо дожидаться весны.

И только двое людей в маленькой лодке молча плыли навстречу холодной зиме и ветру, вверив свою жизнь утлому суденышку и могучей реке.

ДЕНЬ ГРЯЗНЫХ ХАЛАТОВ

Недалеко от богатого улуса знатного Соуз-хана располагались поселенцы незнатного Карачи-бека. Его редко видели в Кашлыке, и дружбы ни с кем он не водил. Может, неловкость от незнатности рода и бедности хозяйства своего не позволяла гордому Караче-беку часто выезжать в гости и на охоту, где все окрестные мурзы и беки блистали богатыми одеждами, статными лошадьми и свитой. Поговаривали, что дед их рода был простым караванщиком и, накопив деньжонок, купил небольшой улус у отца Едигира, а потом за какие-то услуги ханскому роду был освобожден от податей. Худородный Карача хорошо помнил об этом и не претендовал на признание своей персоны богатыми соседями.

К тому же Карача-бек был невысокого роста и одно плечо от рождения было выше другого. Но сызмальства отец научил его грамоте и письму, возил его несколько раз в Казань, Бухару и Самарканд, куда ездил по своим торговым делам, выполняя притом обязанности соглядатая-лазутчика.

Во время одной из таких поездок отец заразился риштой — подкожным червем-волосатиком. Вернувшись домой и промучавшись более полугода, ослабев от борьбы с недугом, тихо умер, оставив сыну десяток лошадей и двух невольников-ногайцев. Жен своих он похоронил еще раньше, а детей, которых они рожали, сгубила черная оспа. Вот и остался Карача-бек полновластным наследником нищего своего хозяйства.

Но неусыпная гордость жила в молодом беке и что-то подсказывало ему, что день, когда он станет знатным и именитым, пока не настал. Так прошли несколько трудных лет… Когда прискакали гонцы от хана Едигира с требованием идти в Кашлык для битвы с появившимися в Сибирском ханстве степняками, то Карача-бек ничего им не ответил, а после долго размышлял, прикидывая, чем может закончиться его выступление на стороне сибирского хана.

Покрыть себя воинской славой он не надеялся, так как плохо владел оружием из-за хилости своего здоровья. Чужих советов хан Едигир не слушался — и тут Карача-бек не нашел бы применения своим способностям. Ему больше нравился Бек-Булат своей смекалкой и гибкостью ума, но тот был постоянно окружен наушниками и советчиками и никому до конца не верил.

После бессонной ночи Карача-бек решил не ехать в Кашлык, а в случае чего сказаться больным.

"Необходимо выждать и поглядеть, какой из ханов окажется умнее и сильнее, — рассуждал Карача-бек сам с собой в тишине старенького войлочного шатра, — а уж потом явиться к победителю с предложением службы своей. А сейчас… сейчас и Едигиру я мало помогу своей саблей, и показываться у степняков, заранее предав прежнего правителя, более чем не разумно".

Через несколько дней Карача-бек узнал об исходе битвы в устье Тобола и понял, что его час пробил. Он отправил своих слуг, чтобы они доносили о всех действиях и передвижениях хана Кучума. Пришло известие о гибели Бек-Булата и исчезновении Едигира. Не теряя времени, Карача-бек наведался к своему соседу Соуз-хану, прибывшему к себе в улус для излечения от раны в живот.

Тот долго и с великой гордостью рассказывал гостю, которому обрадовался чрезвычайно, как он получил в бою едва ли не смертельную рану.

— А этот Кучум, как его прозвали соплеменники, очень хороший человек, — рассказывал он Караче-беку, — я буду у него главным правителем всех земель, и мне же, вероятно, поручат собирать оброк со всех наших беков и их подданных.

Карача внимательно слушал, вслух восхищался подвигами Соуз-хана и время от времени задавал ничего не значащие вопросы о Кучуме. Из ответов больного соседа, отличавшегося изумительной способностью болтать на любую тему, он вскоре составил сносное представление о новом сибирском властелине. Выходило, что человек он далеко не глупый и не из робкого десятка. Карачу-бека особо поразило то, что Кучум ночью один с Ата-Бекиром вошел в крепость, не побоявшись быть узнанным и убитым на месте, и практически без жертв взял сибирскую столицу.