Среди красных вождей - Георгий Соломон (Исецкий)

Голосование было открытое. Зленченко и другие члены бюро внимательно следили и отмечали в списке, кто голосовал против… Таких было немного: люди боялись!.. Боялись доносов…

На другой день после собрания Зленченко вызвал меня в бюро ячейки, где все бюро с многозначащими указаниями сделало мне строгое внушение и, снисходя лишь к тому, что я, долго находясь вне советской России, не знал об установившейся системе голосования, «на первый раз» решило оставить это «дело» без последствий, не донося в центр…

Напомню читателю, что во всей советской России все вопросы решаются, в целях наблюдения за голосующими, открытой подачей голосов. И вот как это происходит. Возьмем любые выборные собрания. Председателями на них (как и весь президиум) всегда являются коммунисты. Оглашая список намеченных этой государственной партией кандидатов, председатель заявляет:

— Прошу товарищей и граждан, несогласных утвердить этот список, поднять руку.

Все граждане хорошо знают, что за голосующими следят, что имена голосующих против заносят в списки неблагонадежных, что им угрожают всякие неприятности, месть, аресты… И поэтому понятно, что надо иметь бесконечно много гражданского мужества, чтобы голосовать против, и, разумеется, таких смельчаков бывает мало.

На общем собрании всех живущих в «Метрополе», где я опять-таки «на основании партийной дисциплины» должен был по распоряжению бюро ячейки председательствовать, происходили тоже разного рода дрязги и взаимные нападки. Нападали главным образом на запуганных и забитых непартийцев, которых, кстати сказать, постепенно усиленно выживали из «Метрополя». Конечно, разного рода возлюбленные («содкомы») и их присные и вообще лица, живущие в «Метрополе» по протекции разных сильных мира сего, были хорошо забронированы, и их не смели касаться. Но тем острее и «принципиальнее» были нападки на слабо защищенных или совсем не защищенных. Упомяну о выселении С. Г. Горчакова. Это был старый уже человек, бывший крупный чиновник министерства торговли и промышленности (кажется, действительный статский советник), оставшийся на службе и в советские времена и еще до моего приезда в Москву назначенный Елизаровым управляющим делами комиссариата. Он служил верой и правдой новому правительству, в отношении которого был вполне лоялен. Оба его сына были офицерами Красной Армии, и один из них даже заслужил орден Красного Знамени. Впоследствии С. Г. Горчаков был торгпредом в Италии., В «Метрополе» он жил с женой, замужней дочерью и ее ребенком, ютясь в одной небольшой комнате. В один прекрасный день ячейка устремила на него свой взор (его комната понадобилась «партийцу»), и ему было предложено немедленно выехать. Он бросился ко мне. Мое председательство не помогло. Я обратился к Красину, хорошо знавшему Горчакова и очень ценившему его. Но и заступничество Красина не помогло, и Горчаков должен был, ввиду жилищного кризиса, остаться с семьей хоть на улице. Куда было деваться человеку с волчьим паспортом беспартийного. А дело происходило зимою. Поэтому я разрешил ему занять одну комнату в помещении комиссариата.

Вот из таких-то дел и состояли, главным образом, занятия общих собраний живущих в «Метрополе»… Но одно собрание врезалось в мою память, так как в этот день произошло событие, вызвавшее в «Метрополе», и среди партии, и в советском правительстве глубокую панику. Это было 25 сентября 1919 г. в самый разгар гражданской войны.

Шло одно из обычных собраний в роскошном Белом зале «Метрополя». Кто-то из коммунистов, по назначению ячейки, прочел трафаретный доклад с призывом идти в коммунистическую партию. Шли какие-то нудные и вялые прения: ведь никто не мог, т. е. не смел возражать, а потому в этих «прениях» беспартийная публика ограничивалась тем, что задавала докладчику вопросы. Он скучно и без всякого подъема — ведь он был докладчиком по назначению, — играя избитыми митинговыми лозунгами, отвечал и пояснял. Я и весь президиум находились на эстраде (место оркестра в прежние времена), помещавшейся у входа в зал из вестибюля.

Вдруг резко распахнулась дверь, и в нее театрально, как гонец в опере, стремительно вошел какой-то товарищ. Он был явно взволнован и быстро подошел к эстраде. На нем была белая русская рубаха, и на его спине ярко выделялись пятна крови…

Появление его сразу же вызвало у настороженной, вечно ждущей какого-нибудь несчастья публики движение… Смущенный, очередной оратор смолк, остановившись на полуслове. Не зная еще ничего, но опасаясь паники, в потенциале уже появившейся, я громко предложил оратору продолжать его речь, цыкнул на поднявшихся было и двинувшихся к выходу и пригласил «вестника» подняться на эстраду.

— В чем дело? — шепотом спросил я его.

— Я сейчас был на собрании в Леонтьевском переулке, — взволнованным шепотом ответил он, — эсеры бросили бомбы… масса убитых и раненых… я сам ранен…

Дав оратору закончить очередное слово, я обратился к собравшимся, стараясь их успокоить, и сообщил вкратце о происшествии. Затем я закрыл заседание.

По телефону мы узнали подробности, которые я опускаю ввиду того, что в свое время это событие было подробно описано и освещено прессой.

В «Метрополе» поднялась паника. Пришли еще свидетели происшедшего, которые взволнованно описывали, как произошел взрыв и пр. Все разбились по группам, в которых шло тревожное обсуждение события.

Я поднялся к себе. Было уже поздно, часов около 12 ночи. Я стал ужинать. Вдруг зазвенел телефон.

— Товарищ Соломон? — спросил голос Зленченко.

— Я… В чем дело?

— По распоряжению московского комитета всем коммунистам собраться на площадке в вестибюле и вместе «сомкнутым строем» идти в штаб партии… Скорее, товарищ Соломон!.. Захватите револьвер…

Весь «Метрополь» был в движении и смятении. Ползли самые ужасные слухи. Передавалось, что Москва уже объята восстанием, во главе которого стоят эсеры, движущиеся с толпами восставших рабочих и красноармейцев в центр города, и пр. и пр. Воображение и фантазия разыгрались… Был даже слух, что в самом Кремле идут схватки, что многие, и в том числе Ленин, уже скрылись…

На площадке в вестибюле столпились коммунисты, мужчины и женщины. Среди них находился и Зленченко, раздававший какие-то приказы об охране «Метрополя». Он имел вид главнокомандующего. Многие были вооружены.

— Товарищ Зленченко, — обратилась к нему одна почтенная коммунистка, старая партийная работница, — а разве мы, женщины, тоже должны идти в штаб?.. Что от нас толку?..

— Как?! Вы, старая партийная работница, задаете такой вопрос?! — накинулся на нее Зленченко. — Нужны все, и стар и млад… Надо спасать советский строй!.. Партийная дисциплина, товарищ… Строимся и идем! — скомандовал он.