Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Первой настоящей станцией оказалась даже не станция, а скорее торговый ряд, в конце которого стояла школа, обрамленная редкими остовами высоких деревьев. Из дверей лавчонок за нами следили покупатели, а детвора выбежала в школьный двор, чтобы поглазеть на поезд (поезда здесь проходят два раза в неделю). И на станции сошло несколько человек, но никто не собирался сесть в вагон. Видимо, поезд был для этих мест настолько редким и нерегулярным явлением, что даже вездесущие торговцы едой оставили его без внимания. Прошел какой-то парень, предлагая тоник в бутылках, и все. Но, по крайней мере, сошел один из индейцев на противоположной скамье, и я наконец-то смог выпрямить ноги.

От жары почти все в вагоне дремали. Это была малорослая нация, им вполне хватало этих крошечных скамеек, чтобы расположиться с достаточным комфортом. Я подался вперед, опираясь на колени, и заставил себя заняться заметками на форзаце книги, которую был не в силах читать из-за усталости: «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По. Время от времени я выкуривал трубку. Я ни с кем не говорил. Никто вообще ни с кем не говорил. Это был чрезвычайно молчаливый поезд.

Я вдруг с неприятным чувством подумал, что ни в одном из поездов, в которых мне пришлось путешествовать от Веракруса, я не видел в пассажирах привычных признаков общительности или дружелюбия. Это снова напомнило мне, что я отправился на край света совершенно один. И я не ожидал наткнуться на столь мрачных людей и на такие ужасные поезда. Я представлял себе путешествие в привычной, ни к чему не обязывающей обстановке: плантаторы, арендаторы и наемные рабочие, индейцы, хиппи, заезжие с побережья, молодые американцы с рюкзаками и дорожными картами, несколько туристов. Однако оказалось, что поездами пользуется одна беднота, а все, кто может себе это позволить, предпочитают ездить автобусами. И здесь передо мной оказались не просто бедные люди — это были настоящие изгои, у которых есть шляпа, но нет обуви, и которые в любом незнакомце видят скрытую угрозу. Вряд ли из них могли получиться дружелюбные попутчики, и, хотя я обожаю перестук колес и могу с гордостью сказать, что сумел проникнуть в самые неизведанные уголки Центральной Америки, это только усугубляло мое одиночество на большей части пути.

И я тем более чувствовал себя первопроходцем (кто бы мог подумать, что Гватемала такая пустынная страна?), делающим первые шаги по диким безлюдным просторам, оттого что оказался таким вот чужаком среди чужих мне людей. Судя по всему, то же самое чувствовали по отношению ко мне и они — по крайней мере, мое присутствие явно сбивало их с толку. Они с любопытством исподтишка косились на мою трубку, но на каждое обращение на их языке отвечали невнятными ругательствами, отбивавшими всякую охоту повторять попытку.

Через проход от меня сидела женщина, без конца кашлявшая и плевавшаяся. Она с хрипом прочищала горло и тут же плевала — тьфу! — себе под ноги. Это само по себе было неприятно (а при виде того, как по ее плевкам ходили другие люди, мне делалось попросту тошно), однако худшее оказалось впереди. На каком-то полустанке в вагон вошла торговка с большим глиняным кувшином с кофе. Я не успел позавтракать и подумал, что горячий кофе не только утолит мой голод, но и вызовет обильный пот, который хоть немного охладит разгоряченное тело. Я видел, как в самых горячих областях Бирмы местные жители не расстаются с чашкой горячего чаю и почти не страдают от жары. Торговка зачерпывала кофе из кувшина одной кружкой и наливала его в другую кружку, которую достала из кармана, чтобы передать покупателю. Когда клиент выпивал кофе, она повторяла свои действия. Таким образом, все пили из одной кружки. Если бы я этого не знал или если бы я не боялся заболеть, то наверняка купил бы кофе. Но так получилось, что к плюющейся женщине торговка подошла прежде, чем ко мне.

— Сколько? — спросила пассажирка.

Торговка назвала цену — два цента.

Женщина сплюнула, выпила кофе, вытерла ладонью губы и вернула кружку.

Настала моя очередь.

— У вас есть другая кружка? — спросил я.

— Простите, — буркнула она и пошла дальше.

Следом за ней маленькая девочка предложила нарезанную кусками дыню. Я сказал:

— Это очень большие куски, — достал свой складной нож и отрезал кусок поменьше. — Вот так хорошо, да? — Это была моя попытка предотвратить заражение холерой. Правда, потом я обнаружил, что темные пятнышки, принятые мной за семена, на самом деле были жирными мухами.

Горы постепенно отступали все дальше от дороги. Мы обогнули их отроги и теперь пересекали ровную пустошь: это был прямой отрезок дороги. На протяжении следующих часов я старался высмотреть реку Монтагуа, но так ничего и не увидел. Это была Мертвая Долина. Земля в ней была суше и легче, чем песок: настоящая пудра коричневого оттенка, потревоженная движением нашего жалкого поезда. Слой пыли лежал повсюду, даже на кактусах, казавшихся из-за этого мертвыми обрубками. Нет ничего более никчемного, чем мертвый кактус: он не падает и не разлагается, а продолжает стоять, став серым и твердым, как цемент. Другими украшениями пейзажа были колючие кусты и одиночные камни, и еще один остов дохлой коровы, чьи ребра показались мне белее тех, что пришлось видеть в Техасе. Единственным царившим здесь запахом был аромат пыли, покрывающей всю долину. Наверное, это отсутствие всяких запахов можно считать важным признаком пустыни — вторым после отсутствия воды.

Я то и дело вспоминал совет хозяйки отеля: «Не ездите в Закапу!»

Но не попади я сюда, я никогда не познал бы столь необъятной заброшенности. Да, здесь было жарко, но все же терпимо, и разве я не бежал от холода из Чикаго? Я сам выбрал этот путь. И ведь именно здесь проходила караванная тропа в Сальвадор. А кроме того, это был хотя и не самый популярный в наши дни, но исторический путь до Пуэрто-Барриос и так называемого Атлантического побережья. Да, это был трудный путь, но даже если дальше он окажется еще хуже (хотя я с трудом представлял себе это), все равно он был преодолимым.

Меня страшило лишь одно: вот если поезд просто возьмет и встанет, без предупреждения, посреди чиста поля, просто потому, что локомотив совсем сломался, и мы застрянем в этой жаре. Такое уже случалось со мной на дороге, считавшейся гораздо лучшей, в сотне миль от Веракруса, и мексиканцы не могли ничего с этим поделать. Эта колея явно была сильнее изношена, а локомотив вообще держался на честном слове. И я подумал: предположим, что вот он возьмет и заглохнет и не заведется снова. Сейчас десять часов утра, тесные вагоны переполнены людьми, у нас нет запасов воды, и никакого жилья на десятки километров вокруг, даже тени нет ни малейшей. Сколько мы продержимся, прежде чем начнем умирать? Я лишь понадеялся, что в таких условиях это не займет много времени.