Артур Артузов - Теодор Гладков

Адъютант «князя» подробно рассказал Фомичеву, что произошло: оказывается, несколько боевиков отряда, который Павловский знал по восемнадцатому году, приняли участие в нападении на поезд по приказу своего старого командира. Поезд они остановили, но при попытке ограбить почтовый вагон, в котором – они точно знали – находились и мешки с деньгами, нарвались на неожиданно яростное вооруженное сопротивление поездной бригады и охраны почты. Павловский был ранен. Ему еще повезло, что нападавшие сумели вынести его с места схватки, при этом один партизан был убит…

В Москве на конспиративной квартире Фомичева ожидал «раненый и прикованный к постели» Павловский. Слабым голосом он рассказал, как хорошо поначалу проходила операция, они уже ворвались в вагон, но тут один из охранников, которого приняли за убитого, успел с близкого расстояния выстрелить в него из нагана.

Павловский был хорошо подготовлен – в качестве консультанта к нему пригласили квалифицированного военврача. Потому его рассказ о перенесенной хирургической операции по извлечению пули и последующем лечении был с медицинской точки зрения безупречен. Подобным «мелочам» в оперативной работе Артузов придавал огромное значение, справедливо утверждая, что плохие студенты всегда срезаются не на основных, названных в билетах, а на пустяковых дополнительных вопросах экзаменатора.

Для подкрепления устного рассказа Фомичева решено было послать в Париж и Федорова. Они повезли письмо Павловского, в котором тот детально сообщал обо всем случившемся и предлагал Савинкову немедленно приехать в Россию, чтобы взять руководство организацией в решающий момент ее перехода к активным действиям на всей территории Советов.

Последняя фраза была сочинена Артузовым с тонким проникновением в психологию Савинкова. В ней был скрытый намек, что отказ приехать в СССР накануне больших событий будет воспринят как проявление трусости. А для Савинкова это было равносильно политической смерти.

Прочитав письмо Павловского, Савинков задал лишь один вопрос, коим поразил Федорова:

– Сергей Эдуардович писал его сидя или лежа?

– Лежа, разумеется, – ответил Федоров, мгновенно вычислив ловушку и оценив исключительную проницательность Савинкова.

Конечно же, когда человек пишет лежа, у него несколько изменяется почерк. Наблюдательный человек это непременно заметит. В душе Федоров вознес хвалу Артузову, предусмотревшему и эту «мелочь». Действительно, морщась от «боли», Павловский писал письмо лежа. Причем в присутствии сидевшего рядом с ним Фомичева.

Каждый раз, заслушав устный отчет Федорова о поездке, Артузов любил порасспрашивать Андрея Павловича о Париже. По ходу поездки тому часто приходилось бывать в православном соборе Святого Александра Невского на улице Дарю. Напротив, наискосок, на углу с улицей Петра Великого располагался небольшой уютный ресторанчик «Петроград» (он существует по сей день).

Здесь собиралась, естественно, русская публика, бывали такие звезды, как Петр Лещенко, Юрий Морфесси, Надежда Плевицкая, Иза Кремер, Александр Вертинский…

Однажды Федоров застал здесь известного еще с дореволюционных времен поэта Дон Аминадо. Тот читал свои новые стихи…

Запомнились строки:

Живем, бредем и медленно стареем.Плетемся переулками Пасси.И скоро совершенно обалдеемОт способов спасения Руси!

Стихи понравились Артузову – прежде всего своей угаданной точностью. Он хорошо знал, что район Пасси – место обитания тысяч эмигрантов из России. Это следовало учесть – его люди легко могли натолкнуться здесь (как и на службах в соборе в дни больших церковных праздников) случайно на старых знакомых…

Наконец Савинков решился… Он едет, и немедленно.

Вызывает из Праги сестру Веру Викторовну Мягкову, собирает и упаковывает свой обширный архив. Наставляет сестру, как следует его хранить.

Сообщает Федорову, что отправляется в Москву не один – его добровольно будут сопровождать Александр Аркадьевич и Любовь Ефимовна Дикгоф–Деренталь. Странная супружеская чета никогда Лубянку особенно не интересовала, но Федоров возражать не стал.

12 августа вся группа (к ним присоединился и Фомичев) прибыла в Варшаву. Остановилась, как всегда, в отеле «Брюль». Сюда Савинков пригласил своих сотрудников, постоянно находившихся в польской столице, поставил их в известность о принятом решении.

15 августа, несколько изменив свою внешность, с паспортом на имя Виктора Ивановича Степанова, Савинков вместе с четой Деренталь и Фомичевым через Вильно выехал к границе. Федоров отправился днем раньше, чтобы обеспечить «окно». На границе Савинкова встретили Федоров, Пузиц–кий и Крикман, которого Фомичев знал как Ивана Петровича Батова – «своего» человека в советских погранвойсках.

Через много лет Ян Петрович Крикман рассказал о том, что было дальше:

«В тот день с утра на границу приехали Пузицкий и Демиденко. Остановились в густых кустах невдалеке от пограничного столба. Ночь выдалась темная. Время тянулось медленно; прошел час, другой, третий – все тихо. Вдруг с польской стороны замигал огонек.

– Это Андрей Павлович, – сказал Пузицкий и пошел навстречу.

Андрей Павлович подавал нам сигнал фонариком. Рядом стояли Савинков, Любовь Деренталь, ее муж, Фомичев и представители польской разведки Секунда и Майер. Пузиц–кий подошел к ним, поздоровался, сказал, что путь свободен. Майер и Секунда остались на своей стороне, а остальные ступили на нашу землю.

Я подошел к процессии, козырнул и в целях конспирации предложил всем сдать оружие, чтобы избежать каких–либо осложнений при дальнейшем передвижении.

Первым протянул мне свой револьвер Савинков, затем остальные. Фомичев, как старый знакомый, подошел ко мне, поздоровался за руку, словно желая показать остальным, что здесь он давно уже свой человек.

Я рассовал их револьверы по карманам и предложил следовать за мной. Чтобы переход границы не показался легкой прогулкой, я повел их по петляющей тропинке к кустарнику. Савинков и Фомичев шли не за мной, а сбоку, обгоняли меня, останавливались, прислушивались. Все было тихо. Мы еще днем предупредили начальника погранотряда, чтобы не выставлял на этом участке пограничников.

Вскоре мы вышли к спрятанным в балке лошадям, запряженным в две тачанки. Здесь, чтобы не вызвать подозрения у местного населения, я предложил «гостям» надеть красноармейские шинели и буденовки. В первой тачанке разместились Савинков, Любовь Ефимовна, Пузицкий и Андрей Павлович в качестве возницы. Во второй – Фомичев, Александр Деренталь и я, кучером у нас был пограничник. Доехали до большого озера в 12 километрах от Минска, сделали привал. Я предложил «гостям» снять шинели и буденовки: пограничную зону миновали и теперь не опасно ехать в штатском. Постелили шинели на траву, сели. Фомичев достал из саквояжа бутылку вина, закуску. Он чувствовал себя хозяином, суетился, и весь его деловой вид убеждал «гостей» в том, что опасность миновала и можно отдохнуть. Разлили вино по стаканам. Пузицкий и я пить отказались.