О любви. Истории и рассказы - Александр Цыпкин

К реальности вернул звонок с мобильного телефона сына. Голос был незнакомый. Мужчина представился врачом скорой помощи… Сказал, что Колю… сбила машина… Прямо на переходе, иномарка с грязными номерами… Даже не остановилась… Это по словам самого Коли. «Да, пока жив… Приезжайте…»

Что было потом?.. Бесконечность больничного коридора. Врач, аптека, сберкасса, аптека, дом, ломбард, приемный покой, врач, аптека… Месяц возле дверей реанимации с мольбой в глазах:

– Доктор, ну что, что? Пустите, ну хоть одним глазком…

А в ответ:

– Не положено, состояние крайне тяжелое – готовим к следующей операции.

– Ты не убивайся так, милая. Если не пускают, значит, надежда есть, – утешала Алевтину санитарка, – иди поспи хоть. Сама-то с ног валишься – краше в гроб кладут…

Квартиру пришлось заложить – все уходило на лекарства Коле. С работы собрали что-то по первости, пообещали место ее придержать, не увольнять. А она уж и не думала о том, что после-то будет… И себя не помнила, и болезнь свою. Все как отрезало – будто и не стало ее самой. Одним жила – сына спасти…

Через месяц – общая палата гнойной хирургии, где взрослые лежат вместе с детьми. Полгода она провела возле больничной койки на стуле, положив голову на краешек матраца Коли.

Как-то подошел к ней в коридоре доктор молоденький – из интернов. Жалеть начал, мол, помрет ваш парнишка-то в такой дерьмовой больничке – сгниет заживо… Алевтина в слезы… А он адресок совать начал столичной клиники, цены озвучивать… Операционная медсестра услышала – так его шуганула! А потом к Алевтине:

– Не верь ему, Аля! Не тревожь Колю! Там тебя к ребенку никто не пустит. И лучше твоего ухода ему никто и ни за какие деньги не даст.

А ее собственные боли? Химиотерапия, опиоидные анальгетики? Какое там! Ни минуты на себя, ни копейки, ни таблетки…

Взрослые мужики из палаты – заядлые курильщики да диабетики-ампутанты помогали Алевтине – присматривали за Колей, пока она моталась в поисках очередного лекарства в райцентр. Жалели, приговаривая:

– Уморилась ты совсем, мать! Так нельзя – себя не побережешь, с кем ребенок твой останется?

– Да у меня все хорошо, правда. Устаю только, а так все хорошо.

Про болезнь свою никому ни слова. Вдруг запретят ей за Коленькой-то ходить, как правду узнают?

Полгода ежесекундной борьбы за жизнь ребенка – уходом, молитвами, редкими лекарствами – сделали свое дело. Коля пошел на поправку.

За сутки до выписки положили в их палату мужичонку одних лет с Алевтиной, тезку сына. Вторую ногу ему ампутировать собирались – газовая гангрена. Но оливковый цвет кожи и дикая худоба его говорили о том, что это уже ни к чему… Был он одиноким, и никто его не навещал. Хотя нет, зашла все-таки мордатая баба, жена бывшая, в сопровождении нотариуса. Орала насчет квартиры. Бумаги совала… Все подписал и к стенке отвернулся. А как ушли эти двое, он Алевтину позвал, шепнул на ухо:

– Ты не бойся болезни своей, девонька. Это мне не для чего жить было, а у тебя смысл есть. Сквозь глаза видно, какой пламень в тебе пылает! Да в этом пекле ни одна зараза не удержится… Ты только не гаси его никогда…

– Откуда знаешь про меня?

– Как не знать, свой свояка видит издалека… Ты вот что, дай-ка мне свечечку обезболивающую да газетку, что у меня в тумбочке лежит. – Тихо засмеялся. – Ничего теперь нет у меня, кроме газетки этой…

Алевтина принесла Николаю лекарство, подала старенький номер СПИД-инфо, с обложки которого улыбалась румяная полуголая девка… Поправила подушки и вернулась к сыну… Минут через десять услышала, что вроде опять зовет ее новенький. Подошла, а он уж мертвый… Так в обнимку с бумажной девкой чужой и умер, никого не обременив…

В приемном покое, когда выписывались, случайно встретила Алевтина своего доктора… Он был потрясен тем, что она жива. Отругал, что пропала. Уговорил сдать анализы.

Первоначальный диагноз не подтвердился. Консилиум собрали, диву давались, просили не расслабляться и регулярно проходить обследование… А она, истаявшая, кажется, до последней косточки, сияла от счастья, и столько в ее глазах было любви и благодарности к этому многострадальному миру и Богу за то, что он дал ей прозрение…

Денег после лечения Коли осталось лишь на деревенский домишко. В деревню они и переехали. Да там и здоровее обоим. И несчастных да одиноких на Алевтинин век там хватит – есть кому помогать. По-другому у нее теперь и не получается. Жаль, о себе Алевтина не помнит – за ней сын приглядывает. Распечатал бланки анализов, сам кровь брать научился, сам и в районную поликлинику результаты отвозит. А раз в полгода Колька мать столичным профессорам у себя на кафедре показывает… На врача он учится…

Что до Виталия, так Алевтина его даже в самые страшные дни не тревожила. Колька сам его нашел, когда после окончания школы поступил в медицинский. Не для того, чтобы чего-то просить, – нет. Они с матерью все и всегда привыкли делать сами… Просто очень уж хотелось отца увидеть. Тренер удивился не слишком и принял юношу как родного, впрочем, как и его супруга. Правда, чуть позже, наедине, она зачем-то объяснила Коле, что всегда знала – муж ее не святой. Но семью он любит до беспамятства, и хорошего в нем гораздо больше, чем плохого. Так что можно и потерпеть…

Татьяна Янковская. Любовь в эпоху перемен

Моя бабушка Циля Львовна Янковская (1901–1996) была нейрофизиологом, работала в Институте физиологии им. академика И. П. Павлова. В ее судьбе отразилась «история государства Российского в ХХ веке». Обширна география ее странствий: Белоруссия, Россия, Украина, Казахстан. В Казахстане она побывала дважды: сначала как завроно в Балхаше, потом – в качестве з/к в Карабасе. Она оставила воспоминания, в том числе и о своей первой любви, которую она пронесла через всю жизнь.

Мне было шестнадцать, когда грянула Октябрьская революция. Ее лозунги вошли в мою плоть и кровь. Вернувшийся с фронта брат порекомендовал мне читать Маркса, Ленина, брошюрки Каутского, «Азбуку коммунизма» Бухарина.

В 1919 году мне и моим товарищам пришло в голову, что и школе нужны революционные изменения, и мы преобразовали ее в школу трудового воспитания: добились отмены экзаменов, что освободило нас от обязанности готовить уроки. Нашим основным учебным пособием по всем предметам стала энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Преподаватель литературы И. Х. Боборыкин читал нам рассказы классиков, другие учителя ушли от нас. Мы старались изо всех сил, но знаний не прибавлялось. Единственное, в чем мы преуспели, это в трудовых процессах: мы работали в ремесленных мастерских, а весну и лето использовали для сельскохозяйственных работ. Выхлопотали участок земли за городом и необходимый инвентарь. Часть урожая использовали сами, остальное сдавали в детские дома. Наши дела были замечены властями. Председатель исполкома распорядился выдать нам все, что потребуется, и прислал педагога – да такого, что нам и во сне не снился. Им оказался член бюро губкома[2], редактор «Полесской правды» Рафаил Янковский.

Был жаркий летний день. После обеда я лежала в саду на шинели и читала, когда меня позвали в барак. Я увидела молодого, очень серьезного человека: среднего роста складный крепыш с ежиком пепельных волос. Умные карие глаза. Я рассказала ему о нашей коммуне, о целях и планах. Он внимательно выслушал и сказал: «Я не чувствую себя способным удовлетворить ваши запросы, но буду к этому стремиться и учиться вместе с вами».

Когда мы его провожали, он обернулся и потом рассказывал мне, что я стояла босая, в полотняной юбке и косоворотке с пояском, в шинели на плечах и сияла так, что глазам было больно.

И вот каждый день после работы он у костра читал нам лекции: история революционного движения, политэкономия, мироздание, астрономия – благо над головой вместо наглядного пособия было небо, – рассказывал о географических открытиях, о недрах земли. Говорил четко, выразительно, так, что все укладывалось в голове, запоминалось. Как же он нас обогатил!

Как-то мы с ним гуляли по берегу реки. Была лунная ночь, трава сияла светляками.

Вдруг он взволнованно сказал:

– Я уеду! Я должен уехать.

– Но почему? – спросила я.

– Я боюсь сломать вашу жизнь. Вы слишком молоды. А я не могу жить без вас.

– Если из-за меня, то я буду очень несчастна, когда вы уедете.

И вот началась новая жизнь – яркая, наполненная до краев всепоглощающим счастьем. Но двойная: время было напряженное, всякое личное чувство казалось изменой Родине. Рафаил был для меня идеалом, ТАКОЙ человек не мог совершить ничего недопустимого! Я не решалась поделиться с ребятами, но не могла и молчать и рассказала Иде Г. о своей любви, а та рассказала всем… Ребята меня осудили. Я ответила, что ничего поделать со своей душой не могу, забрала вещи и ушла в город.

Дома меня считали еще маленькой, никому в голову не приходило, что я могу выскочить замуж. Узнав о нашем решении, моя бедная мамочка начала плакать. Я тоже плакала и говорила, что если она против, то не выйду замуж, хотя и умру без него! Конечно, мамочка не хотела, чтобы я умирала. Рафаил поговорил с моими родителями, пообещал, что я непременно буду учиться, и семья моя смирилась.