Призрак в мундире - Александр Александрович Тамоников

– Я не знаю, Дмитрий Алексеевич, в какой партии состоит этот немец. Но он антифашист, и он сражался с нами против нацистов. И он спас жизнь одному из моих товарищей. А по большому счету его помощь нас всех спасла. Так что он не просто немец, он из другой Германии, которая хочет жить в мире со всеми народами, как добрые соседи. Поверьте, есть и такая Германия, есть и такие немцы.

Старый врач молчал, глядя на небо, на солнце. Понятно, что и он хлебнул горя за эти годы. И своего, и чужого. И эта женщина с ребенком, с которой он здесь живет. Коган, пока несли раненого по лесу к карьеру, успел рассказать, куда они идут и с кем он тут познакомился. И Шелестов решил расспросить старика. Ведь когда люди доверительно разговаривают, то и душами становятся ближе.

– Женщина эта? – переспросил грустно Артамонов в ответ на вопрос Максима. – Жена пограничника она. А мальчик чужой, да только он сам этого не помнит. Как мать она ему, а он ей как сынок.

– Как она к вам попала?

– Из эшелона разбомбленного. Еще летом сорок первого, когда с западной границы вывозили беженцев, семьи комсостава. Ее муж – начальник заставы в Белоруссии. Она даже и не знает, что с ним. А эшелон неподалеку отсюда «мессеры» нагнали и расстреляли. Горело все, люди горели. Жутко было. Местные людей по частям хоронили. От кого только рука осталась или нога. А Машу я нашел в кустах обожженную. И дите при ней. Мальчонка аж плакать уже не мог, только хрипел до посинения. Принес я ее к себе. Лечил долго, да только что я мог сделать! Хоть сепсиса не было, а так на всю жизнь изуродованная останется. Но хоть живая. Не знаю, в радость ей такая жизнь или нет. А мальчонка не говорит. С языком, с горлом все в порядке. Только молчит и все. Она ему вместо матери, единственное, что у нее осталось в жизни, это вот Алешка. Так она его назвала. Думаю, что в честь мужа своего. Вот такие дела, товарищи.

Сосновский вышел к станции со стороны выходной стрелки. Стрелка охранялась, и появление человека из леса, пусть и офицера, должно вызвать подозрения. Серьезные подозрения. Михаил стал осматриваться. Со стороны въезда с шоссе тоже контрольно-пропускной пункт. Но территория станции не огорожена колючей проволокой. Значит, попасть туда можно. Серьезное препятствие – это вышки с пулеметами. Грамотно их немцы расставили. Под наблюдением вся территория. А ночью добавляются еще и прожектора. Ночью все равно было бы легче сюда проникнуть, но ждать до ночи нельзя.

«Ну что же, – решил Сосновский, вытирая сапоги мхом, отряхивая шинель. – Контроль за взъездом и выездом. Обычное дело. Запасные пути с отбойником охраняются часовыми. Со стороны леса не подойти. Вон эти вагоны, хорошо видно. Значит, к ним подойти лучше со стороны станции. Так, въезд контролируется, машины проверяются, документы, а вот назад проще. Сверяют с записью в журнале и просто пропускают. Учтем».

Сосновский остановился за большой елью на опушке. Здесь деревья редкие, но подходят они к станции почти вплотную. Здесь нет складских сооружений, только свалены старые гнилые шпалы, покореженные рельсы, баки какие-то с отработанным маслом. Одним словом, хлам! И пулеметчик на вышке в эту сторону посматривает, но редко. Скучно ему… Чаще посматривает на движение маневрового паровоза, который формирует какой-то состав. И на контрольно-пропускной пункт, где въезжают и выезжают машины. А между прочим, грузовички-то и к санитарному вагону подъезжают. Чаще к товарным вагонам. Какие-то коробки и ящики загружают. Продукты, наверное. А две машины, нет, уже третья подошла, выстроились у санитарных вагонов.

Пулеметчик на вышке потянулся, да так сладко, что аж зависть взяла. Видать, сладко поспал перед заступлением на пост. «Мне бы так, – зло подумал Михаил. – Что б тебя так на всю жизнь скрючило». Несколько быстрых шагов – и Сосновский уже идет вдоль складированных шпал, вдоль путей. Пулеметчик еще его не видит, вот он медленно поворачивает голову, смотрит на открыто идущего гауптмана с автоматом на ремне. Михаил поднял руку и приветственно помахал «вымышленному знакомому», которого пулеметчик видеть не мог, потому что объект должен был находиться где-то под его вышкой. Но этот дружественный жест, наличие знакомых на территории станции сразу сделали гауптмана неопасным в глазах пулеметчика. Подозрений не появилось. Время шло, в машину грузили из санитарного вагона коробки, тюки, видимо, с бинтами. «А ведь это говорит о том, что готовится военная операция и пополняются санитарные части и подразделения, – подумал Михаил. – Все сходится, ох как все сходится!»

Сосновский деловым быстрым шагом подошел к трем машинам, стоявшим в очереди на получение медицинского груза. Он бесцеремонно поднялся на подножку первой машины и потребовал:

– Документы на получение! Список!

Немолодой военный врач странно посмотрел на усталого гауптмана с грязными сапогами и шинелью, забрызганной грязью. Этот «фронтовой» вид только добавлял впечатления и говорил о праве гауптмана требовать документы. И врач протянул Михаилу бумаги, тот деловито просмотрел. Нет, хирургических материалов в них не было. Основная часть перевязочные, таблетки, мази. Он вернул документы и запрыгнул на подножку следующей машины. Старший, видя проверку предыдущей машины, уже сам без церемоний протянул свой список. Есть! Сосновский внутренне обрадовался так, что ему захотелось хлопнуть врача по плечу. Именно хирургические материалы, видно, что для госпиталя, а не для линейных частей. Так и есть, подпись и указание военного госпиталя внизу списка.

– Почему вы стоите в очереди? – грозно осведомился Сосновский. – Вы что, не знаете, что госпиталям приказано отпускать материалы без очереди? Водитель, заводите машину!

Сосновский спрыгнул с подножки и принялся командовать с таким видом, как будто занимался этим делом на станциях всю свою жизнь. Он приказал последней машине отъехать назад. Второй машине завести мотор и отъехать вправо. Первой сдать назад и уступить место следующей. И когда нужная машина встала у вагона, он поднялся и сообщил отпускающим в вагоне медикаменты медикам, что эта машина должна получить необходимые лекарства вне очереди. Он видел, что этим медикам вообще-то все равно, кто