Жемчужная луна - Кэтрин Стоун

Сердце Джулианы на секунду остановилось, сейчас ее голодный мозг произнесет свое упрямое заклинание, а в следующую секунду она умрет. Но ей нельзя было умирать – она должна была выжить ради Мейлин.

Джулиана Гуань снова оказалась в чужой стране, но она отлично понимала язык Майлса Бартона: он желал купить ее душу.

– Приемлемы ли эти условия для вас, Джулиана?

«Нет! нет!» – мысленно кричала она. «Да, – ответило ее сердце, снова забившись ровно и спокойно, подчиняясь своей судьбе. – Да, ради моей дочери я продам душу».

И когда через секунду Джулиана ответила на его вопрос, ее голос звучал спокойно и холодно:

– Не совсем.

– О? – ответ слегка удивил Майлса. Но это было естественно: содержанки всегда выдвигали свои требования – бриллианты, украшения, платья, еженедельные светские выходы. – Что же еще?

– Британское гражданство для моей дочери.

– Только для нее? А для вас?

– Нет, только для нее. – Уже тогда Джулиана знала, что никогда не покинет Гонконг. Это был ее дом, здесь она впервые испытала любовь…

О Гарретте она не думала. Узнай он о ее положении, он в ту же секунду мог послать ей целое состояние. Ей достаточно было позвонить.

Но она никогда не станет звонить, ибо каково будет наказание на этот раз? Жизнь Мейлин? Или Алисон?

Двухкомнатная квартира оказалась просто роскошной, и Джулиана с Мейлин были в полной безопасности и тепле. Джулиана решила, что пока все кончилось достаточно хорошо: Майлс Бартон не обижал ее, его сексуальные наклонности были вполне обычными. Он даже установил такое расписание их встреч, чтобы Мейлин в это время спала.

Он был чрезвычайно культурен.

Но… ее тело было любовным даром Гарретту, и только ему, а теперь оно принадлежало только их драгоценной дочери. Никто другой не должен был узнать его тайны и прелести.

Джулиана пыталась убедить себя, что она продавала тело самому блестящему адвокату Гонконга так же, как продавала платья гонконгским модницам. Все это были только сделки, и ничего больше. И все-таки каждый раз, ложась с ним в постель, она что-то теряла – надежду, душу, сердце.

Она не ненавидела его. А за что? Ведь он спас жизнь ее дочери. Она заплатила очень большую цену… и все-таки незначительную в сравнении с ценностью Мейлин.

Наконец прошли девять месяцев, показавшиеся Джулиане вечностью. Накануне своего отбытия в Англию Майлс Бартон вручил ей обещанный британский паспорт для Мейлин и напомнил о другой части сделки: квартира оставалась за ней еще четыре месяца.

Однако Джулиана отказалась: ее бизнес шел достаточно хорошо, чтобы она смогла выжить самостоятельно. Хотя этот отказ означал лишние расходы на жилье, Джулиане больше всего на свете хотелось переехать в квартиру, пусть скромную, но свою, не напоминавшую о той цене, которую ей пришлось заплатить за спасение жизни Мейлин.

Задолго до того, как она была в состоянии понимать, Мейлин уже знала о матери все – это было чувственное знание, прекрасное полотно, сотканное из звуков и цветов, вкуса и запаха, осязания и мягкого, колдовского ощущения любви.

– Я люблю тебя, Мэймэй. – Таков был постоянный рефрен. А когда Мейлин оказалась достаточно взрослой, чтобы спросить об отце, первыми словами, слетевшими с губ Джулианы, были: – Он тоже любит тебя.

– Но где же он?

– На Небесах. Мы не можем его видеть, любовь моя, но он с нами, всегда с нами, он любит нас и защищает, он улыбается, глядя на нас.

Мейлин хотела узнать все подробности об отце, любила слушать рассказы о нем; при этом ее лицо преображалось, озаряясь лучами счастья.

Джулиана говорила Мейлин всю правду: как и где они встретились, как любили друг друга и как сильно он любил бы свою маленькую девочку. А чтобы он был для Мейлин как можно более реален, Джулиана сказала, как его зовут, – Гарретт Уитакер.

Остальное было ложью. Она сделала Гарретта англичанином, который вскоре после их встречи должен был вернуться в Англию, а потом, уже на пути в Гонконг, внезапно умер.

Мейлин знала все памятные места своих родителей. И когда они поднимались на Пик Виктории, пересекали залив на пароме в Цзюлун, Мейлин чувствовала его присутствие, верила, что за вторую руку ее держит отец.

Когда Мейлин подросла, она еще сильнее ощутила невидимое присутствие отца в своей жизни: она была живым свидетельством его любви, но чудесные качества, доставшиеся ей от него, стали предметом насмешек одноклассников. У нее были темно-зеленые глаза, она была высокой и у нее была белоснежная, а не золотистая кожа. Кроме того, ее черные волосы слегка вились, а черты лица были хоть и красивыми, но чужими, неправильными, нечистыми. Ее одноклассники не сомневались: мать Мейлин была шлюхой, а отец – матросом, искавшим развлечений в Гонконге.

Эти насмешки глубоко ранили юное сердце Мейлин, но она переживала не столько за себя, сколько за своих родителей, чья любовь так несправедливо оплевывалась ее сверстниками. Сначала она храбро пыталась возражать: «Он был англичанином и любил нас!» Но это привело только к тому, что вместо шлюхи ее мать стали называть любовницей англичанина. Кроме того, Мейлин поняла, что все это не меняло отношение к ней; у нее действительно была смешанная кровь, и казалось, одно это давало право любому встречному стыдить ее, издеваться и оскорблять.

У Мейлин не было друзей, но это не волновало ее; ведь у нее была мать, и она знала правду: Мейлин была Дочерью Великой Любви.

Девочка научилась лицедействовать, скрывать ото всех свои чувства. Особенно от матери, которую так любила.

– Ты лгала мне! – Номер «Форчун» дрожал в руке Мейлин. – Это ведь он, разве не так? Это мой отец!

Джулиана бросила быстрый взгляд на взбешенную дочь, а потом на фотографию в журнале. Да, это был Гарретт, – на тринадцать лет старше, но такой же красивый и любимый. В любое другое время при виде его фотографии сердце Джулианы наполнилось бы радостью, но не теперь, когда его образ стал для Мейлин символом предательства.

– Да, – тихо ответила она наконец, – это твой отец. Мэймэй, я объясню тебе все…

– Мне неинтересно! В статье все уже написано. Он был пилотом во Вьетнаме, одним из тысяч солдат, наводнявших Гонконг в поисках шлюх.

– Нет. Это совсем не так.

– Неужели? А я думаю, что это именно так. Именно так, как говорили мне все.

– Все? Кто все?

– Все, мама. Ведь я отверженная, ублюдок, полукровка, разве ты не знала этого? – Мейлин увидела ужас в глазах матери и воскликнула: – Неужели ты не представляла, как меня ненавидят? Да, конечно, твоя кровь чиста, у тебя правильные черты лица, и твои глаза не зеленые.

– Дорогая, – в отчаянии прошептала Джулиана, – Мэймэй, ты так прекрасна. Ты похожа на отца, ты помнишь это?