Русский транзит - Измайлов Андрей

Вот сейчас рубанет ладонью по кадыку, чтоб понадежней успокоить!..

Нет, пальцы нащупали пульс под ухом, у подбородка – прислушались, подрагивали.

– Реваз Нодарович!

Пальцы – как обожглись. Значит, это Резо меня «пронаблюдал».

– Что?! А?! Кто?!

– Реваз Нодарович, это я, Давид. Что со светом?

– Меня спрашиваешь, идьёт?!

– Надо в щитовую сбегать! – ага, самэц-Илья… Куда угодно готов сбегать, лишь бы сбежать. Значит, оба готовы, Илья и Давид. Мандраж.

– Вместе пойдем! – рявкнул доктор Чантурия. А ведь тоже созрел для того, чтобы сбежать. Темнота, она всех пугает. Да еще при наличии черного кота в темной комнате, когда не совсем ясно, кто кого ловит. Рявкнул доктор не только для наведения дис-цип-лин-ки, но и для собственного успокоения, отгоняя страхи. – Вместе!

– А этот?

– А ты его посторожишь.

– Нет!!!

– Тогда Давид.

– Нет!!!

– Все пойдем. Вместе. Закроем. Никуда не денется. Спит. Подействовало. Только быстро. Не опрокиньте. Не разбейте. Это кто?! Кто это?!

– Я! Я, Реваз Нодарович. Давид.

– Руку. Держи руку. Осторожно. Илья!

– Здесь. Тут. Вот рука.

Они переговаривались почти на крике, распугивая темноту, передвигались шажочками. Кто-то своротил что-то стеклянное – лопнуло, взорвалось вдребезги, захрупало под ногами.

– A-а, щэни дэда!..

– Порезались, Реваз Нодарович?! Сильно?!

– Молчи, идьёт! Дверь нашел?!

– Вот, нашел! Вот дверь.

Они открыли дверь, светлей не стало.

Они втроем ушли в эту дверь, и по чмоканью, с которым она, дверь, закрылась, я определил: тяжелая, солидная, серьезная дверь.

Тишина и темнота.

Полная. Абсолютная. Могильная.

Так оно и есть.

Так оно и будет – и очень скоро, если я проваляюсь с кретинической ухмылкой, пока вурдалаки не разберутся с проблемой света.

Да будет свет – и тогда уж мне будет окончательная и бесповоротная тьма.

Надо работать, пока они не вернулись. Надо работать.

Я начал работать. Я непобедим, если сам не сдался. На милость. На милость врачей-убийц рассчитывать не приходится.

Надо рассчитывать только на себя. Работать, работать! Работа делает свободным. В моем случае никакого иезуитства в известном лозунге нет. За работу!!! Работай! Свобода!

Я наработал себя, я весь превратился в единую тугую мышцу, я взревел так, что липкую ленту сорвало со рта, и зажимы… зажимы тоже сорвало!!!

Свобода!!!

Что я с ней делать буду?..

Руки. Ноги. В порядке.

А теперь то ли ждать, пока вспыхнет свет, то ли ощупью искать дверь и пытаться ее вскрыть?

Не хватит сил. Нет, не хватит. Кажется, все резервы организма исчерпаны. Плюс двойная или какая там доза эта… этаминола? Что делать?

Что, что! Шаг вперед! Как обычно!

Только осторожно – по полу стекло разбрызгано. Голыми ступнями въехать – маленькое удовольствие. Ничего, болгары по углям прыгают на одном-единственном внушении, без каких-либо набитых мозолей. Чем я не болгарин? Чем я хуже? Я лучше!

Та-ак. Та-ак. Нормально. Если бы только ступни были голыми, а то – весь. Даже фигового фигового листика нет. В чем мать родила. Да уж, заново родился. Где же вы, акушеры новоявленные?! Резо-Илья-Давид…

Дверь держалась намертво. Я почти безошибочно вышел на нее, но вскрыть – не в моих нынешних силах. Тогда – что?!

Тогда вот что! Рано или поздно освещение они восстановят (Эх, хорошо в стране советской жить!.. Что ни мгновение – сюрприз: свет отрубят, воду отключат, газ перекроют! В моем положении невольно возрадуешься: эх, хорошо!..) – а восстановив, сразу заспешат сюда. Дверь тяжелая, солидная, серьезная. И открывается вбок, раздвижка. Первому же сунувшемуся я башку прищемлю. Или не башку. Что-нибудь прищемлю. А там поглядим. Двое – не трое. Справлюсь. Не одним щелчком… двумя. И – вперед. Эффект внезапности. Сколько бы пакости они в меня ни вкачали – продержусь. И – за руль. И… куда? Без штанов, без всего, без копейки… Ладно, поглядим!

А пока – скорей бы они уже починили свой свет, скорей бы он уже вспыхнул. И скорей бы они вернулись, отодвинули бы дверь, чмокающую, непробиваемую дверь. Я им чмокну! Ну, я им сейчас чмокну…

Дверь дернулась.

Темнота осталась прежней.

Авария на подстанции? С кондачка не управились? Запаслись спичками, фонариками? Возвращаются?

Я приложил ладонь к холодно-металлической поверхности, не удерживая, а контролируя, самую малость.

Да, дверь медленно, очень медленно отъезжала в сторону. А света все не было.

Что ж, придется бить наугад. Как в Афгане. Тоже наугад, но ни разу там не прогадал. А здесь-то – сам бог велел.

Должны они чиркнуть спичкой? Должны. Чтобы разглядеть. Не дам я им разглядеть. Вспыхнувшая спичка – это секундное ослепление того, кто ею чиркнул. Мне секунды достаточно.

Дверь отодвинулась по ощущению сантиметров на сорок- пятьдесят.

Ну что?! Силенки кончились? Достаточная щель, чтобы дать дверью на ход назад и прищемить башку-руку-ногу первому же сунувшемуся.

Но никто не совался. И спичечным коробком не гремел.

Собираются они хоть что-то предпринять?! Или будут до утра стоять на пороге?! И не трое. Один. Кто-то один. Слышу – один. Резо? Давид?

Сунься. Ну, сунься! А то двину дверь и вместо того, чтобы кого-то из вас прихлопнуть, просто снова себя же запру. С чмоканьем.

Да-а, Мишаня Грюнберг, ты дверью орудовал намного эффективней в коридорчике «Пальмиры». Но там задача упрощалась: на петлях, нараспашку – толчок ногой и либо по затылку, либо по физиономии. А тут… с чмоканьем, на роликах.

Я изготовился. Полуприсел. В конце концов прыгну в щель и всей своей массой снесу, разметаю всех, кто встал и стоит на пути.

Ну чего встал?! Чего стоишь?! Ну?!

Спасла реакция. Я уже пошел в прыжке, я уже прыгнул. Но неизвестно как – замер. Буквально в воздухе повис. И мягко вернулся в исходное, еле-еле устояв.

Ничего себе – эксперименты над организмом!

Спасла реакция.

Не меня спасла, а того, кто у порога:

– Эй, дядя! Ты здесь? А?

Шепот у Маринки надтреснутый, пересохший, шершавый.

Глава 3

– Что, и закурить нельзя?

– Нельзя.

– А кофе? Есть здесь кофе?

– Есть. Нельзя. И плиту не трогай.

– И свет нельзя?

– И свет.

– И прилечь? Там же есть тахта.

– Можешь прилечь тут. На диванчике.

– Издеваешься? Как я помещусь?!

– Калачиком.

– Изверг! Знала бы – не спасала!

– Не сомневаюсь.

– Дурак ты, дядя! Я, если хочешь знать…

– Ну-ну, тетя! Шуток не понимаешь?

– Лучше бы тогда на Гражданку поехали. У меня, если хочешь знать, и кофе, и коньячок. И вообще все можно!

– Я помню.

– Помнишь ты, ка-ак же!

– Я помню. У тебя все можно. У меня тоже можно все. Мы не у тебя. И не у меня. Ну-ка, помолчи…

Я вслушался. Лифт загудел. Вниз. Вверх. Мимо. Тихо. Только тиканье. Часы с гирькой. Старье, превратившееся в антиквариат. Кошка жестяная с двигающимися глазами: тик- так, вправо-влево, тик-так. Холодильник вздрогнул, замурлыкал. Вода в дальних трубах загундела. Больше ничего. Тихо.

Серегина квартира – единственное убежище. Кухня. Русский стиль. Стены – шпоном под бревна; лавка, табуреты, стол гладкоструганные; даже угловой диван с резьбой а ля рюс; самовар-гжель; и веники, веники, веники – по стенам, самых разных модификаций. Каждый по-своему с ума сходит. Лийка помешалась на вениках – да, есть у нее пунктик: чистота. Можно представить, насколько всерьез она собралась в Израиль, если оставила после себя такой раскардаш! Серегина квартира далека, конечно, от того состояния, в какое привели наемные джигиты Грюнберга квартиру тезки-Сандры на Кораблестроителей, но… Видно, что человек собирался насовсем, не думая о возврате. То есть еще вернется, но лишь за чемоданами. Получит визу в Москве и вернется – за чемоданами. Раскардаш и раздрай. И привет! И плакала Серегина квартира. А точнее, как раз Лийкина, не Серегина. Швед все химичил с пропиской, варианты мозговал, Лийку прописал, себя – нет, жили-то в гражданском браке, Лийкины родичи и знать не признавали чужого по крови, рафинированные. Лийка же во искупление – ля рюс, ля рюс! Кончился ля рюс. И Швед дохимичился. Кому, интересно, Лийка жилплощадь сдаст? Государству? Или уже нашла покупателя? Выплаченный кооператив как-никак. Шведом выплаченный. Ну да что уж тут… В гараже только и остается Сереге жить- поживать, когда из больницы выйдет. Мда-а… из больницы.

А пока я здесь ночку пересижу. Я и Маринка. И ничего не трогать, ничего не сдвигать!

– Но ты же сам, дядя, в шкафу шуровал! И не только в шкафу! Тебе можно, да?

– Мне можно. Тебе – нет.

Это не заскок! Лийка – хозяйка. Веники вениками, чистота чистотой… но зрительная память у нее на самом деле абсолютная. И даже нынешний разгром отпечатался у Лийки в памяти, как на фотографии. И неизвестно, когда она вернется – за чемоданами. Главное, вернется – и сразу отметит: кто-то был. Кто?