Комендантский патруль - Артур Черный

У края площади стоят машины гаишников, два армейских «восьмидесятых» БТРа. На самой площади у бетонного кольца маячат кадыровцы, какие-то люди в камуфляжах. Все обвешаны оружием с головы до самых пят. Гул бесконечного потока машин изредка пересекает свисток или окрик гаишника. Я сижу на башне БТРа и разговариваю с солдатами. Все они, как и я, контрактники на год, только с одной разницей, что им не платят таких денег, как мне. Наша Родина по-прежнему скупа для своих защитников.

На дорогу я почти не выхожу. Под тенью чудом уцелевшего дерева солдаты режут сладкий прохладный арбуз. Приятная усталость от безделья тянет меня на чистую зелень травы.

Обед на ПВД красноярского ОМОНа и возвращение на Минутку.

Пустая пасмурная площадь встречает меня. Кроме Киборга на ней никого нет. На его машине мы бесцельно колесим по городу, убивая свалившееся на нас свободное время. Подъезжаем к 26-му блокпосту, где, не меняясь уже третьи сутки, тащат свою невыносимую службу наши товарищи. Безобразный намеренно не присылает им замену. В выражении их лиц с сухими, потрескавшимися от дорожной пыли губами прячется плохо скрытая озлобленность.

На Минутке вновь людно. Снова мельтешит бесконечный маскарад камуфляжей и холодный блеск оружия. Раздаются очереди. Попытавшуюся проскочить машину останавливают. Слышится общая ругань с обеих сторон.

Распинав берцами уже обсиженные мухами арбузные корки, я сажусь под деревом разгадывать кроссворд.

Под Романовским мостом столкновение двух машин. Мы едем посмотреть, что случилось. Киборг вызывает по рации наш СОГ и возвращается на Минутку.

В машине Киборга я не могу справиться с навалившимся сном и дремлю. Чеченец смеется, глядя на меня, и потихоньку пытается вытащить из ослабевших рук автомат, ремень которого предусмотрительно намотан мною на кисть. От этих попыток я просыпаюсь.

Вечернее построение. Глупый, никчемный командир Рэгс. Отвратительный, гнусный его преемник Безобразный.

Первое указание о назначении троих участковых в ночной патруль. Надеясь, что кого-нибудь из двенадцати человек все же назначат вместо меня, я не двигаюсь с места. Второе указание о замене участковых на 26-м блокпосту. Это уже опасно. Можно заступить туда и на двое-трое суток забыть обо всем, кроме грязных матрацев, кишащих скопищем комаров бетонных блоков да пропыленной надоевшей дороги. Как пить дать, забудут сменить. Вместе с Ахиллесом и Киборгом мы делаем шаг вперед. Патруль.

Ахиллес на ногах не стоит. В огромном его желудке плещется не меньше литра водки. Отдельно от нас он назначается Рэгсом на ночной комендантский КПП.

Мы с Киборгом идем впереди группы. Из многочисленных дыр пущенного вдоль улиц газопровода вырываются громадные массы огня. Ночные, налитые духотой улицы горят красными факелами бездымного газа. Руки обнимают прохладный металл автомата, дуло которого, качаясь на ладонях, заглядывает в чернеющие вдоль дороги провалы тьмы, на прыгающие от отблесков огня тени. Легкие, невесомые ночные тени, они вырастают и съеживаются в переулках, крадутся у стен избитых домов, неотвратимо облачаясь в мрачные признаки наших детских страхов, давно расстрелянных ужасом бесконечной войны.

Короткие, испаханные траншеи улиц быстро приводят к своему финалу. Упершись в груды завалившихся на дорогу домов, мы сворачиваем в сторону первого перекрестка. В центре дорожного креста стоит бронетранспортер комендачей. Это ночной КПП. Свет проезжающих машин зависает в воздухе со взмахом руки солдата. Проверка документов. Ахиллес, неподъемный и непотребный, уже давно спит в утробе БТРа.

В отдел с Киборгом возвращаемся лишь мы вдвоем. Он уезжает на машине домой, а я под колючей проволокой бетонного ограждения пролезаю во двор и, не попавшись на глаза дежурному, отправляюсь спать.

7 августа 2004 года. Суббота

Тайд щедро раздает на разводе выговора за «небритые бороды» и «головы без кепок».

В ожидании высоких указаний мы бестолково сидим на диване в кабинете. Безобразный по своему обыкновению никакой вразумительной задачи перед нашей службой поставить не может. В конечном итоге всем объявляется команда «По рабочим местам».

Кстати, чтобы не забыть, ко всем достижениям Рамзеса следует прибавить и то, что читать и писать он умеет с трудом. Такой вот капитан милиции.

Я занимаю свое рабочее место на кровати и до самого обеда дрыхну. В полдень начальник штаба Капитан Шрэк объявляет план «Крепость». Отцы-командиры вообще последнее время полюбили эту практику и, чуть что, не разобравшись толком в произошедшем, торопятся заткнуть нами посты. На этот раз на 34-м блокпосту краснодарского ОМОНа в пятистах метрах от отдела остановлена машина, в которой боец чеченского ОМОНа перевозил боевика, находящегося в розыске. Был ли этот боевик им задержан или был его знакомым, неизвестно. Чеченец вызвал по рации своих, и те не замедлили приехать. И вот между двумя ОМОНами произошла перестрелка. Пострадавших нет. Боевика доставили в наш РОВД.

За этим многомудрым планом «Крепость» я и наблюдаю с кровати через окно, после чего вновь засыпаю. Ближе к вечеру составляю лживую бумажку о проделанной за день работе.

Вечером появляется Ахиллес, который со вчерашнего патруля не смог вернуться в отдел и весь день расслаблялся в комендатуре с помощью горячительной жидкости. Он и сейчас, потрепанный тяжелым днем, находится в состоянии измененного сознания.

Вообще убивать время с помощью водки — это обычная наша практика. Водка, как бы там ни было, помогает заслонить окружающую действительность тяжелых будней, бесконечное ожидание их конца. Никто не упрекает нас в этом. Даже Тайд, хоть и орет о недопустимости пьянок, все же зачастую закрывает на них глаза. Он, впрочем, и сам любитель этого дела и редко упускает возможность напиться.

Еще бы вот не было всех этих бед, стоящих за стеклом граненых стаканов и алюминиевых кружек, этих перестрелок друг с другом, дуэлей на настоящих пистолетах, происходящих то тут, то там, убийств из-за этой водки, наших неоправданных, глупых потерь…

Сегодня на 30-м блокпосту ханты-мансийского ОМОНа столкновение с кадыровцами. Последних, с их слов, неправомерно остановили. Мобильные чеченцы в несколько минут подогнали к блоку до пятнадцати своих машин и устроили заваруху. Одному омоновцу прикладом пулемета пробили голову. Его товарищи начали стрелять над головами. Постреляв, пошумев в свою очередь, кадыровцы разъехались.

Почему наш ОМОН не стал стрелять на поражение при явной угрозе жизни одного из своих?

Потому, что они не уверены, что не лягут здесь еще до прихода помощи. А у этой помощи, у всех нас, здесь связаны руки. Прежде чем стрелять, мы станем бесконечно оглядываться на демократический призрак тюрьмы, висящий над нами. Чеченцы этого никогда не делают. Вся их демократия — это сила оружия. Эта их страна с их обычаями и их властью. Страна, покоренная нами в кровопролитных боях, народ которой сам пришел к нам, кто добровольно, а кто под принуждением силы, изъявить покорность. А мы, благородные, всепрощающие и не помнящие зла русские, отдали им власть. И наше благородство и прощение они приняли за слабость, за искупление вины перед ними. Эти же кадыровцы, еще вчера бросившие оружие и сдавшиеся на милость победителей, наизусть помнят свои походные песни, что не так давно пели в холодных, голодных горах, куда в свое время загнали их непокорные бандгруппы. Героические, славные песни о родине, о долге, о мужестве, передающиеся из поколения в поколение. У них есть это и они знают, за что воюют.

Были годы, когда и мы знали, за что здесь воевали. А теперь никто из нас не даст на этот вопрос ответа.

— За что воюете-то, мужики?

— Да вроде должен кто-то…

В Курчалоевском районе обнаружена бандгруппа, при столкновении с которой уничтожены два боевика.

8 августа 2004 года. Воскресенье — 9 августа 2004 года. Понедельник

С самого утра Тайд перед строем распаляется о вчерашнем совещании в Гудермесе, где присутствовали Кадыров-младший, оба Алханова (министр МВД и кандидат в президенты) и все начальники чеченских ОВД. Собрались они вчера там и порешили: закончить чеченскую войну. Даже срок назначили — 1 декабря этого года.

Набивая цену своим словам, Тайд важно поворачивается на каблуках:

— К первому декабря ни одного боевика в нашем районе не будет! Ни одного! Если мы хотим закончить войну, то надо приложить все усилия для этого, грудью лечь! Всем до одного! Потом нам спасибо скажут…

На что именно надо будет ложиться грудью и кто скажет спасибо, начальник не уточняет.

Война войною, а воскресный день стоит передо мною, предлагая нелегкий выбор: наряд на подвижной КПП, или на 26-й блокпост. Я выбираю блокпост.

Первая половина моего несостоявшегося выходного проходит на ПВД ОМОНа, вторая на «кукушке» блокпоста, где в порыжевшей газете я силюсь разгадать очередной кроссворд. С высоты бетонного сооружения блока далеко виден разрушенный войной город. Ветер тащит над его слинявшими улицами низкие тяжелые тучи, налитые синим дождем. Но сам день сухой и пасмурный. После обеда, на короткое время разорвав глубокий туман облаков, показывается солнце. Слева от блокпоста, от старого минного поля, нагретого горячими лучами, поднимается тягучий и душный трупный запах. Он заставляет меня отворачивать голову и наклоняться вниз. От бесконечных кроссвордов начинает болеть голова. Я ложусь спать на грязной кровати блока.