...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

42

Пора было отправляться... Машина уже ждала внизу, люди были собраны и готовы. Мэр Степногорска Клемешев взглянул на свои золотые швей­царские часы, поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Оставалось еще несколько минут... Надо было подумать, собраться, подготовить себя.

Ну что же... Человек суеверный, он трижды по­стучал по темному полированному дереву длинного стола. Сомнений не было: ему шел фарт. Ему вооб­ще часто фартило. Но такой недели он не помнил уже давно.

Он отошел в угол и окинул взглядом эту боль­шую светлую комнату. Все, как обычно, как во всех таких кабинетах: два стола, состыкованных буквой «Т», высокое черное кресло, так называемое «кресло руководителя», за спиной — российский флаг на американский манер... А вообще довольно скромно, никакой роскоши. Да и мыслимо ли, чтобы градо­начальник позволял себе лишнее, если в его городе, в полуторамиллионном гиганте, где стоят или пере­биваются разовыми заказами огромные заводы, а люди питаются какой уж месяц одной российской спасительницей — картохой.

Нет уж! Это пусть в Москве катаются себе как

сыр в масле, будто знать не зная, что творится по всей стране. А тут жизнь своя и свои правила, и, если в твой кабинет приходят твои сограждане-го­рожане, просят, взывают, только в ноги не кидают­ся, ты обязан быть «на высоте» той роли, которую взялся играть, ввязавшись во всю эту катавасию. Пусть приходят и пусть видят, пусть убеждаются и говорят другим, пусть весь город будет наслышан, что мэр катается не на немецком броневике ценой в двести тысяч долларов при двух джипах охраны, как губернатор, а в обычной «Волге».

Он взял в руки черную коробочку мобильного телефона, поднес ко рту:

—  Ну что? Как там?

—  Все готово, — ответили из трубки. — Все, как надо. Ни заминок, ни чехарды.

—  Все должно быть четко, как в Москве, только лучше... Ну, о'кей, буду на связи...

Он и обрядился сегодня так же, как в тот вечер, когда выступил по телевидению, — простой черный костюм, черная водолазка. Никаких казенно-офи­циальных галстуков, траур есть траур.

Он вернулся к столу и спокойно, властно уселся в свое кресло — заметно похудевший за минувшие три-четыре года, но все еще массивный, с тяжелы­ми покатыми плечами штангиста или борца. Чуть опустил голову на грудь, прикрыл глаза и задумался, словно задремал на несколько секунд. И промча­лись перед ним видения, пронеслись, неуловимые, как облака, и сам он будто перенесся на много, много лет назад.

В тот год, восемьдесят третий по счету этого жаркого века, на свете приключилось много всяко­го, и, наверное, мало у кого отложились в памяти семь пожаров, случившихся на протяжении года в самых разных местах великой советской империи. По каждому из них возбуждались уголовные дела, которые, впрочем, решительно ни к чему не приво­дили и бесславно прекращались как сотрудниками внутренних дел, так и органами госбезопасности.

То ли обширная территория страны тому виной и причиной, то ли отсутствие тогда компьютеров, но как-то уж так незадачливо вышло у отечествен­ных оперативников, что все эти чрезвычайные про­исшествия остались нераскрытыми, в разрозненном беспорядке, и никому не пришло в голову объеди­нить их и провести следствие по совместным делам, хотя случаи как бы сами напрашивались на это.

Никто не допетрил, не сообразил, что если, пусть и на дистанциях огромного размера, на рас­стоянии в тысячи верст, вдруг начинают сгорать особо охраняемые помещения с картотеками пас­портных отделов милиции, столов личного учета отделов кадров, военкоматов, учебных заведений и промышленных предприятий, то это, скорее всего, неспроста и некая связь между ними наверняка прослеживается.

Но в конце концов спохватились, объединили и свели оперативные сводки, однако, видно, поздно уже было, и сгорела, обратилась в пепел та красная нить, которая, может, и привела бы к тому, кто повадился подпускать в самые серьезные и тщатель­но охраняемые помещения красного петуха.

Ну, что сгорело, то сгорело, обратилось в прах, в черную бумажную золу.

Клемешев открыл глаза и снова закрыл. Где найти талантливого писателя, способного расска­зать о его жизни? О мальчишке-сироте, попавшем в суворовцы, а после в командное офицерское учили­ще, откуда вырвали, едва дав доучиться, и с первы­ми колоннами перебросили на юг. Затем — не­сколько дней минимальной подготовки и через гра­ницу, в горы, где уже в первые часы началась смерть, а он — командиром над мальчишками лишь двумя годами моложе, испуганными, трясущимися, ни черта не понимающими...

А после — два года там, в этих проклятых горах, где его заставили и научили убивать, а он оказался исправным учеником и делал это, в отличие от

большинства других, на удивление легко и не му­чась бессонницей и ночными кошмарами.

И сам много раз только чудом увертывался от пуль и осколков и все смотрел, вглядывался в то, что видел вокруг... Вот так смотреть, вдумываться и делать выводы он научился сызмальства, еще в детдоме. А тут, в составе «контингента», он доволь­но скоро смекнул, что не все тут воюют за идею, в которую, честно говоря, и не верил никто, даже последний салага, что тут башковитые люди нала­живают связи и делают деньги, а значит — это шанс, быть может, единственный, чтобы вырваться из нищеты и бездомья.

Оружие из России шло эшелонами, потом, через горы и перевалы — автокараванами, летело набиты­ми до предела транспортными самолетами. Но не все уходило по назначению. Перепадало и врагу, и это было часто совсем несложно в условиях, когда жизнь не стоила ни копейки и люди гибли и исче­зали десятками,, пропадали безвозвратно — то ли в «вертушках» сгорали, то ли падали в пропасти, то ли навеки канули в плену.

Он ненавидел тех, кто затеял все это и жировал и нагревал руки. А кто он был? Всего только стар­ший лейтенант, а после — капитан. В их частях, в вечно обманутой и обделенной матушке-пехоте, с прохождением по званиям было туговато. Его пере­вели в спецназ. Операции и рейды, захваты, трупы у дувалов, дым и копоть... Он давно перестал счи­тать, сколько их там, за спиной, этих «жмуров». Но однажды, где-то в районе Герата, ночью, капитан Юрасов Сергей, а так звали его от рождения, вдруг почувствовал, что дольше тут оставаться нечего. Слишком долго берегла и хранила заступница-судь­ба. А оружие, золото и наркота уже двинулись на север, обратным путем, тайными тропами, через нужных людей на блок-постах, в спецкомендатурах и на погранзаставах.

Тут ему подфартило опять, да и сам посодейст­вовал судьбе-индейке: оказался при трех полковни­ках, приторговывавших амуницией и боеприпаса­ми, по-тихому гнавших свой товарец то под видом техники, отправленной для ремонта и восстановле­ния, то под видом военных грузов, а то и в цинко­вых коробках, предназначенных для «прижмурен­ных» шурави.

Полковники взяли его посыльным, сопровожда­ющим их груз, вроде экспедитора. Он свое откапитанил, отправляли в Россию. Юрасов понимал: таких порученцев грохают без задержки, а стало быть, надо было соблюсти свой в полном смысле жизненный интерес.

У него же, как потом стали говорить, уже «все было схвачено», и по части каналов «дури», и по части «железа». Он уже знал на ощупь и на запах, какой он из себя, господин доллар, и завел с ним крепкую мужскую дружбу.

Вот тогда-то там и исчез, в одночасье сгинул и распылился в молекулы капитан Юрасов. Будто бы попал в засаду, отбивался от «духов», колонна час­тью сгорела, частью грохнулась в пропасть со всей командой и бесценным грузом.

Но он ушел в Россию, уже с чужими документа­ми на имя прапорщика Калинчука, и переправил груз, и оставил там, в горах, крепкие концы и на­дежные связи. А после и Калинчук куда-то исчез, а он, уже под третьим именем, наладил дорожку пря­мехонько в блатной мир, где стал человеком полез­ным, а то и просто необходимым, известным под кличкой Адмирал, возможно, потому, что еще не­сколько лет щеголял в десантной тельняшке.

Вот тогда-то и полыхнули одна за другой секрет­ные комнаты. И о том, как удалось это, чьими ру­ками и за какие деньги, тот, кто взялся бы описать коловращения его пути, наверняка должен был бы настрочить целую главу. Тогда и растаяли, как сон, воспоминания о суворовце, курсанте училища и юном лейтенанте. Да не о том речь, не про то песня...

Его парни, кто остался жив, не запропал ни под

Кабулом, ни под Кандагаром, возвращались, и он сам находил их, умелых, обстрелянных, не боящих­ся никого и ничего и совершенно ненужных этой обыкновенной жизни. Из них понемногу набира­лась команда, сколачивался отряд, отлично воору­женный, мобильный, по-военному организован­ный.

Каждый, кто вливался в его бригаду, получал и деньги, и машину, а если требовалось, и чистые документы. И это были уже не только бывшие «аф­ганцы», но и совсем другие парни, прошедшие за­калку не войной, а тюрьмой. Селекция была жест­кой. Всякий, казавшийся ненадежным, готовым свалить, вильнуть, уйти «на гражданку», почти сразу же исчезал без малейших следов пребывания этого человека на земле.