Безумные Альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Сколько… сколько ты убил?

Я чуть пожимаю плечами.

— Сбился со счёта. Десятки. Может, сотни.

— Как ты их находишь? — тихо спрашивает Айви.

Я усмехаюсь, мрачно, безрадостно:

— Я очень хорош в охоте. Я буквально рождён и выращен для этого.

Айви какое-то время работает молча, затем:

— Ты когда-нибудь… чувствуешь вину?

Вопрос повисает в воздухе. Вину? Я на секунду действительно задумываюсь. Перед глазами вспыхивают лица тех, кого я убивал. Тот миг, когда они понимали, кто я и что с ними сейчас будет. Их крики. Мольбы о пощаде.

Первого я помню особенно ясно. Член совета, похожий на маслянистую кротовую тушку, отвечавший за «гуманное обращение» с экспериментами. Он работал из своего приморского особняка всего в нескольких милях от лабораторий, где творился ад. Я выслеживал его неделями — изучал распорядок, привычки. А когда загнал его в угол у него же в саду, он обделался и обоссался — одновременно.

Меня это позабавило до глубины души. Иронично: свои экзотические растения он растил с заботой, о которой нам и мечтать было нельзя. Разве что если кто-то из нас был достаточно «красив», чтобы провести с ним ночь в постели. Маленькое утешение, что я был тогда слишком накачан препаратами, чтобы помнить детали.

— Пожалуйста, — умолял он. — У меня есть семья.

Я улыбнулся тогда. Так же, как улыбаюсь сейчас.

— Она была и у меня.

Я не торопился. Я заставил его почувствовать каждый порез, каждый надрез. Хотел, чтобы он понял боль, которую причинял нам. Чтобы хотя бы на мгновение прочувствовал долю той агонии, которую мы пережили. Его приглушённые крики, когда я душил его собственной отрезанной плотью, были музыкой.

— Нет, — наконец говорю. — Я не чувствую ничего.

И это чистая правда.

Если уж на то пошло — я чувствую, что сделал недостаточно.

Айви долго молчит. Потом едва слышно произносит, её тёплое дыхание касается моей изувеченной шеи:

— Почти… достала.

Она продолжает резать, а я сосредотачиваюсь на жжении спирта, пытаясь вытеснить всплывающие воспоминания. Лаборатории. Иглы. Боль.

Она на мгновение замирает, прежде чем продолжить. Лезвие уходит глубже, и я сжимаю зубы, подавляя стон. Но пока она работает, я ощущаю ещё кое-что. Знакомый жар, поднимающийся из глубины тела, расползающийся по нервам.

Чёрт. Только не сейчас.

— Что случилось? — спрашивает Айви, приостанавливаясь.

— Ничего, — рычу. — Продолжай.

Она снова берётся за нож, и я закрываю глаза, пытаясь подавить нарастающее возбуждение. Бесполезно. Каждое её лёгкое касание, каждый выдох возле моей кожи только разогревают меня сильнее. С каждой секундой становится труднее игнорировать то, как тело реагирует на неё — на её запах, на её пальцы, на её голос.

Мой член дёргается, и я ругаюсь сквозь зубы, неловко ёрзая и надеясь, что она не заметит. Но, конечно, она замечает.

— Ты... ты возбуждаешься от этого? — спрашивает она, в её голосе смешались неверие и отвращение.

Я резко смеюсь.

— Это боль.

Это не совсем ложь. Боль всегда была для меня триггером, стирающим границы между агонией и экстазом. Но дело не только в этом. Это её запах, её прикосновение, уязвимость, с которой я подставляю ей шею.

Руки Айви замирают.

— Мне остановиться?

— Нет, — рычу я. — Нам нужно это закончить.

Она колеблется мгновение, затем продолжает. Я чувствую, как нож проникает глубже, и я шиплю сквозь стиснутые зубы. Боль посылает толчок прямо в мой член, и мне приходится сдержать стон.

— Думаю, я достала, — шепчет Айви. — Ещё чуть-чуть...

Я киваю, не доверяя своему голосу. Всё моё тело напряжено, зажатое между болью и возбуждением. Теперь я мучительно твёрд, мой член выпирает из тактических брюк.

Айви делает последний надрез, и я чувствую, как что-то маленькое и твёрдое выскакивает наружу.

— Получилось! — восклицает она.

Меня наводняет облегчение, за которым быстро следует волна головокружения. Я слегка шатаюсь, и Айви удерживает меня рукой за плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я киваю, поворачиваясь к ней лицом. Наши взгляды встречаются, и на мгновение всё остальное исчезает. Её глаза цвета морской волны широко распахнуты, зрачки расширены. Её губы слегка приоткрыты, и я вижу быстрое поднятие и опускание её груди.

Это тоже затронуло ее, осознаю я. То ли страхом, то ли чем-то другим, я не уверен.

Я протягиваю руку, обхватывая её лицо ладонью. Она вздрагивает, но не отстраняется. Мой большой палец очерчивает её нижнюю губу, и я чувствую, как она содрогается.

— Валек, — шепчет она, её голос дрожит. — Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Вместо этого я наклоняюсь, прижимая свои губы к её. Она ахает, и я пользуюсь моментом, чтобы углубить поцелуй, мой язык исследует её рот.

На мгновение она застывает. Затем, к моему удивлению, она отвечает на поцелуй. Её руки запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе. Я стону ей в рот, мой член мучительно пульсирует.

Я прерываю поцелуй, опуская губы по её шее. Она запрокидывает голову, открывая мне больше своей чувствительной шеи. Это жест покорности, который вызывает во мне трепет.

— Нам не следует, — задыхается она, даже когда прижимается ко мне ближе.

— Нет, — соглашаюсь я, покусывая её пульсирующую точку. — Нам не следует.

Но я не останавливаюсь, и она тоже. Мои руки блуждают по её телу, исследуя каждый изгиб. Она такая мягкая, такая тёплая. Так отличается от насилия, к которому я привык.

Я толкаю её назад, на пол, накрывая её своим телом. Она обвивает мои бёдра ногами, притягивая ближе к себе. Я чувствую жар её сердцевины сквозь нашу одежду, и это сводит меня с ума.

— Валек, — стонет она, когда я трусь о неё. — Пожалуйста...

Я протягиваю руку между нами, нащупывая пуговицу на её брюках. Но прежде чем успеваю расстегнуть, сквозь пелену похоти прорывается звук.

Стон. С другого конца комнаты.

Мы замираем, оба поворачиваемся, чтобы посмотреть. Виски шевелится на полу, его веки еле дрожат.

— Блядь, — ругаюсь я, быстро отталкиваясь от Айви. Она поспешно поднимается на ноги, её лицо раскраснелось, волосы растрёпаны.

Реальность обрушивается обратно.

О чём, чёрт возьми, я думал?

Я протягиваю руку, ладонью вверх, и она вкладывает окровавленный чип в мою руку. Твёрдое стекло с синей микросхемой и медными проводами. Мой билет к свободе.

Наш билет к свободе.

Я раздавливаю чип между грубыми кончиками пальцев и тру осколки, пока не выделяю медно-серебряный провод в его сердцевине.

— Повернись, — говорю я Айви, хватая её за плечо и заставляя подчиниться прежде, чем она успевает со мной спорить. Я поднимаю её каштановые локоны, обнажая тонкий серебряный ошейник, который так мило и жестоко украшает её тонкую шею.

— Что ты делаешь? — спрашивает она настороженно, её рука взлетает, словно она думает, что я собираюсь её зарезать.

— Стой смирно, — рычу я, зажимая тонкий провод между кончиками пальцев.

Айви напрягается, когда я вставляю провод в замок её ошейника. Серебряный обруч блестит в тусклом свете, постоянное напоминание о её неволе. Меня раздражает, как естественно он смотрится на ней, как мало она, кажется, замечает его вес.

Я работаю проводом, нащупывая сердцевину замка. Навык, выученный давным-давно, в другой жизни.

Щёлк — замок поддаётся, и ошейник падает на пол.

Рука Айви рывком поднимается к горлу, пальцы скользят по бледной полоске кожи, где секунду назад был металл. Её глаза расширяются — в них вспыхивает смесь ужаса и… восторга.

— Как ты… — начинает она.

— Не сейчас, — перебиваю я, уже двигаясь на кухню. Приседаю, поддеваю ладонью расшатавшуюся половицу и вытаскиваю спрятанный тайник. Оружие, деньги, поддельные документы. Всё, что нужно, чтобы исчезнуть за считанные минуты.

Взгляд Айви следует за каждым моим движением. В её лице проступает понимание.