Я все равно тебя дождусь! - Евгения Перова

– Надо бороться, чтобы сохранить оба музея. Это же дикость! У нас разные фонды, экспозиции, разные задачи, в конце концов!

– И как ты предлагаешь бороться?

Взаимопонимания они так и не нашли. Бывшие друзья теперь подчеркнуто держали дистанцию, общаясь исключительно официально, по имени-отчеству. Хотя иногда Марк с иронией обращался к Саше «Госпожа директор!», чем страшно ее бесил. Они слишком хорошо знали друг друга – знали, куда надо бить, чтобы больнее. К тому же Саша никак не могла сдерживать свое ревнивое раздражение по поводу Вики, цеплялась к ней по всякому поводу и порой срывалась даже в присутствии Шохина.

В один прекрасный день Александра неожиданно зашла в мастерскую в сопровождении сухощавого носатого мужчины в элегантном костюме и галстуке. Это был новый заместитель по хозяйственной части – должность Вигаркиной Александра сразу же упразднила, взяв на себя всю науку, а нового хозяйственника ей навязали в областном министерстве. Марк с Викой как раз обедали, и начальство вошло в самый интересный момент. Марк пытался скормить Вике последний пирожок с капустой, а она упиралась. Истинный характер их отношений стал ясен даже новому заму, увидевшему их впервые. Показав мастерские, Александра задержалась, отправив зама вперед:

– Марк, я попросила бы вас с Викторией все-таки держать себя в рамках приличий.

– А что такого неприличного ты тут увидела?

Вика испуганно дергала Марка за рукав халата, но его уже понесло. Александра, в сущности, была права, но каким тоном и с каким выражением лица она его распекала – как мальчишку! Директор-то без году неделя, а уже…

– Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь.

– И о чем? Мы что тут, трахались, что ли?

– Марк, не надо…

– А тебе, Виктория, надо быть поскромнее. Ты думаешь, Шохин тебя всегда прикрывать будет? Не ты первая…

– Александра, что ты несешь?

– Как ты со мной разговариваешь?

Их выплеснуло в коридор – Саша уже была и не рада, что завела этот разговор. Марк впал в бешенство. Он прекрасно понимал, в чем дело:

– Прекрати цепляться к Вике! Чего ты хочешь? Тебе мало, что я годами вокруг тебя прыгал, мало? Теперь жалеешь, что не дала мне? Поздно!

– Как ты смеешь!

Александра с размаху ударила его по щеке и сбежала вниз по лестнице. Внизу постояла, утирая слезы: интересно, где этот новый зам? Как же его – Виталий Станиславович? Или Святослав Владимирович? Наверняка слышал скандал и наверняка тут же настучит, для того его и навязали. Ей было ужасно обидно. В чем она провинилась, чтобы Марк так на нее кричал?

Александра знала, на что он намекал: это случилось через полгода их совместной работы. Праздновали Новый год, все напились, Саша зачем-то пошла с Марком в мастерскую – сидела как раз на том месте, где Вика сейчас, и Шохин вдруг стал перед ней на колени, начал говорить о любви, целовать руки. И она… она была почти готова сдаться. Но справилась с собой, убежала, выскочила на улицу без пальто, схватила горсть снега и прижала к разгоряченному лицу. Больше Александра никогда не допускала ничего подобного, ей не в чем себя упрекнуть, не в чем! И вовсе она к Вике не придирается, еще не хватало…

«Я ее ненавижу! – подумала Александра. – Не-на-ви-жу».

Пока они скандалили, Вика сидела, зажав руками уши, и тряслась – даже из-за закрытой двери было слышно, как Марк с Александрой орут друг на друга. Вика совершенно не могла выносить не то что крика, а просто повышенного тона. Любое резкое слово приводило ее в ужас. Кроме постоянного чувства вины, которое потихоньку грызло ее изнутри, Вика все чаще ощущала отчаяние и безнадежность. Ей представлялось, что вся душа у нее стала в мелкую дырочку, словно деревянная доска, изъеденная шашелем.

Вика постоянно уговаривала себя: «Все будет хорошо, все наладится, все замечательно, мы справимся». Но мысль о том, что она принесла Марку несчастье, мучила постоянно. Все события последнего времени тут же услужливо выстраивались в цепочку: смерть Ольги Аркадьевны, авария, хромота Марка, история с Айвазовским… И ссора с Александрой – теперь у Марка будут неприятности на работе!

А Марку порой казалось: все, что с ним происходит, – просто сон, который никак не кончается. А реальность – то, что он видит в настоящих снах. Мирная и радостная жизнь с мамой, Артемидой и Илюшкой. Его словно зажало в тиски, и только когда приезжала Лида, он как-то успокаивался. Да и Вика тоже. Спокойная и слегка насмешливая Лида оказывала умиротворяющее воздействие на них обоих, а Илюшка был настоящим лучом света.

Но спокойствие Лиды было чисто внешним. С того самого дня, как она впервые увидела Вику, заливающуюся слезами по Марку и почти невменяемую от горя, их роли определились раз и навсегда: маленькая Вика и взрослая Лида, которой Вика верила безгранично и которую беспрекословно слушалась. Это было такое сокрушающее доверие, что Лиде иной раз делалось не по себе. Она предпочла бы не знать многое из того, о чем ей наивно рассказывала Вика.

Дома, в Москве, вся ситуация представлялась Лиде совершенно абсурдной, и она переставала понимать происходящее. Они с Марком любят друг друга, при чем тут вообще Вика? Надо с ней поговорить, объяснить… И Марку все рассказать… Лида без конца прокручивала в голове варианты разговоров. Но стоило ей приехать и увидеть Вику, ее доверчивый взгляд, услышать ее радостный вопль: «Моя Лида приехала!», как вся решимость испарялась. Марк, видя, как Вика виснет на Артемиде, как-то даже сказал довольно мрачно: «Мне иной раз кажется, что она в тебя влюблена, а вовсе не в меня…» Лида понимала: чем дальше, тем все труднее будет завести этот тяжкий разговор.

На январских каникулах она привезла Ильку в Трубеж, на традиционную музейную елку, и в фойе наткнулась на Синельникова, который привел своих пацанов – в кои-то веки! Пока дети развлекались с Дедом Морозом и Снегурочкой, родители обычно бродили по музею или пили чай в буфете.

– Пойдем, подруга, угощу тебя пирожками.

Пирожки с капустой, яблоками, с картошкой и грибами славились по всему городу, и любители даже специально приезжали за ними в музей. Лида села за столик и, вздохнув, опустила голову. Некоторое время они молчали, потом Сережа поморщился и спросил:

– Лид, а что ты вообще тут делаешь, а? Тебя там в Лондоне небось Патрик заждался.

– Нет никакого Патрика.

– Как – нет?

– Я порвала с Патриком.

– Зачем?

– Затем, что я… люблю Шохина.

– Шохина! Не поздно ли сообразила?

– Ну да, поздно. Знаешь, зачем я сюда ехала? Тогда, в день аварии? В ту чертову пятницу? Я хотела сказать Шохину, что люблю его и всегда любила, что хочу остаться с ним, выйти за него замуж, нарожать еще детей! И опоздала. А теперь можешь говорить что угодно.