Приключения Вернера Хольта - Дитер Нолль

Вольцов и Хольт караулили у дверей барака. Вечер был холодный.

— Мы стоим на страже, как Гаген и Фолькер в «Песне о Нибелунгах», — сказал Хольт.

— Увидишь, я измолочу всю их братию, — грозился Вольцов.

Наконец около одиннадцати показались нападающие. Они шли гуськом по решетчатому настилу. Хольт поднял тревогу, Вольцов остался ждать в темном коридоре. Едва гамбуржцы открыли дверь, он ударил первого ногой пониже пояса с такой силой, что тот, падая, увлек за собой еще двоих. Увидев, что их ждут и что внезапное нападение провалилось, никто не решался первым схватиться с Вольцовом. Однако под градом посыпавшихся на него камней и комьев глины он вынужден был отступить в комнату. Здесь он койкой заклинил дверную ручку. В коридор набились люди. За окнами слышались приглушенные голоса. Цише тревожно озирался, сидя на своей койке.

Некоторое время стояла тишина. А потом гамбуржцы киркой взломали верхнюю филенку двери. Открылась щель, достаточно широкая, чтобы Гомулка просунул ствол и спустил курок. «А-а-а! — раздалось за дверью, и щель закрыли.

— Молодчина Зепп! — крикнул Вольцов. Снаружи послышался голос разъяренного Гюнше:

— Посмейте еще раз выстрелить — мы вас так отделаем, что костей не соберете!

— Погоди хвалиться! — отозвался Вольцов. А Хольт подумал: их слишком много, нам не справиться!

— Слышишь, Гильберт, — зашептал Земцкий на ухо Вольцову. — Они говорят, ты трус! Ведь надо же вообразить такое: ты — и трус! — продолжал он подзуживать с хитрой своей улыбкой.

Снаружи опять приоткрыли щель. На этот раз Гомулка промахнулся, и в спальню влетел снаряд со слезоточивым газом, один, потом другой. Осажденные надели противогазы. При этой новой неудаче гамбуржцы стали опять совещаться.

Но Вольцов уже пришел в ярость. Разломав ногой табурет, он взял в обе руки по ножке.

Вдруг по крыше загремели шаги. «Проклятая печка!» — крикнул Гомулка. Гамбуржцы вылили в трубу всю воду из пожарной бочки и заложили доской дымоход. Из печки повалил дым. Спальня наполнилась уваром. Некоторое время они держались благодаря противогазам, но вскоре стало не хватать кислорода. У Хольта стоял звон в ушах. Чья-то неясная фигура шаталась в клубах дыма, готовая вот-вот упасть. Но тут Хольт и Вольцов распахнули окна и сорвали с себя противогазы и каски. В комнату ворвался свежий воздух. Нападающие принялись штурмовать окна, но их легко было защищать. Вольцов и Феттер били наотмашь решетинами, а вперемежку щелкало духовое ружье в руках Гомулки. Слишком поздно осажденные догадались, что нападение на окна было лишь отвлекающим маневром. За спиной у них затрещал взломанный замок, и толпа нападающих хлынула в помещение.

Несколько человек впереди сразу же рухнули как подкошенные и, охая, поползли обратно в коридор. Зажав в каждой руке по увесистой ножке, Вольцов крушил направо и налево.

Но вот он упал, и на него кучей навалилось несколько человек. Хольта нещадно били по голове и лицу, он уже почти ничего не сознавал. Он видел, что Гомулка отбивается прикладом, видел, что удар дубинкой свалил его наземь. И тут перед ним всплыла широкая физиономия Цише. Ненавистная харя, сволочь проклятая, насильник, бандит! Сквозь общую свалку Хольт устремился к Цише. Он увидел, что Вольцов, лежа на полу, отражает нападение четырех-пяти противников, которые тузят его, не разбирая куда, и только мешают друг другу; увидел, что залитый кровью Феттер швыряет через всю комнату бутылки фанты, — и снова рванулся к Цише, но, споткнувшись о ноги Вольцова, опрокинул стол, все еще стоявший на ребре, и массивная крышка накрыла катающийся по полу клубок тел. Вольцову сразу удалось выбраться. Хольт видел все это как в тумане. Он кинулся на Цише, забившегося в угол койки, и вцепился ему в горло. Наконец-то! Оба они покатились на пол. Цише захрипел. Гад, насильник! Но кто-то сверху стукнул Хольта по голове. Он разжал пальцы.

— Эти бандиты убивают друг друга! — услышал он громовой голое капитана. — Неслыханное безобразие!

Хольт ощупал распухшую голову. В дверях стоял Кутшера без фуражки, в одно из распахнутых окон заглядывал Готтескнехт. Кругом на полу, держась за голову, лежали и сидели на корточках какие-то фигуры. Санитар перевязывал кому-то залитый кровью глаз. Вольцов, почти не пострадавший, стоял перед капитаном, все еще сжимая в руке ножку от табурета.

— Они напали на нас превосходящими силами, — бормотал он.

— А тот, кто все это натворил, оказывается, жив-здоров, ничего ему не делается! — o> рычал Кутшера. — Вы что же, думаете, что можете себе все позволить, а я буду терпеть?

Семерым курсантам так досталось, что их пришлось отправить на медпункт. Это были: Феттер, Гомулка и пятеро старших курсантов. Да нечаянно попал в перепалку дружинник из большой комнаты. Феттеру сломали переносицу, Гомулке выбили передний зуб. Он стонал и что-то шамкал распухшим ртом, беспомощно улыбаясь, а лицо его напоминало уродливую маску. Вся голова у него была в запекшейся крови, за ухом зияла большая ссадина.

Кутшера с проклятиями удалился. Готтескнехт сказал негромко:

— Я это предвидел.

Хольт, неудержимо всхлипывая, бормотал:

— Какое безумие! Какое идиотское безумие!

— И это вместо того, чтобы быть образцовым, братским содружеством! — отозвался со своей койки Цише.

Хольт не утерпел и снова рванулся к нему:

— Еще одно слово, дрянь фальшивая, и я тебя…

— Довольно! — сказал Вольцов. — Оставь Цише в покое. Если он не замолчит, я сам угощу его плюхой.

Неудержимая смешливость напала вдруг на Хольта. Плюха, повторял он про себя, плюха…

Кутшера закатил им внеочередную четырехчасовую маршировку, и этим эпизод был для него исчерпан. Старших курсантов распустили за два дня до срока — на этом настоял Готтескнехт из опасения, как бы Вольцов не вздумал взять реванш.

Хольт навестил Гомулку на медпункте; голова бедняги, забинтованная вдоль и поперек, бессильно лежала на подушке. Ссадину ему зашили без наркоза.

— Черт знает что, какая-то бойня! — пожаловался он. — Что у нас слышно на батарее? Я тут лежу и в толк не возьму, из-за чего началась эта идиотская драка. Бред какой-то!

— Тут дело в принципе, — сказал Хольт. — Исключительно в принципе. Почитай Фонтане. У него герой не хочет драться на дуэли, он понимает, что это дикий пережиток, и все же стреляется с другом своей жены и — из принципа — его убивает.

Гомулка слегка повернул к нему голову на подушке.

— Но если мы из принципа совершаем бессмысленные поступки, значит, принципы ложные.

— Не стоит об этом думать, — сказал Хольт. — Так уж повелось на свете, не мы первые, не мы последние.

Гомулка, видимо, устал; он ничего не ответил. Из больницы Хольт отправился к фрау Цише. Она встретила его восклицанием:

— Господи, на кого ты похож!

Он рассказал ей о вчерашнем побоище.

— Я чуть не удавил твоего Цише.

Она ласково провела рукой по его волосам.

— Успокойся! Хочешь чаю?

Прикосновение ее руки успокоило Хольта, оно словно лишило его воли. С ней все легко, даже самое тяжелое, подумал он. Она налила ему чаю и заговорила о каких-то пустяках. У нее было так тепло и уютно, не хотелось и думать о возвращении на батарею. Он решил провести у нее ночь, хоть и знал, что Готтескнехт его выгораживать не станет. Но и это было ему теперь безразлично.

— Меня отпустили до утра, — соврал он. Но она отвечала решительно:

— Нет, Вернер, сегодня нельзя. — И в ответ на его удивленный взгляд продолжала просящим голосом: — Пойми, приезжает в отпуск Цише, я жду его со дня на день.

Он не сразу понял, что она имеет в виду не молодого Цише, а его отца, эту зверскую образину.

— Что такое? — пробормотал он, как оглушенный. — А как же я?

— Не дури! Его отпустили всего на несколько дней.

На несколько дней… Вот так оно и бывает: когда возвращается муж, любовника гонят за порог… И тут он подумал, что гнусный старик предъявит жене законные требования… От ревности и отвращения голова у него пошла кругом. Вне себя от ярости, он грубо схватил ее за кисть руки.

— Если ты его к себе подпустишь…

Она вздрогнула, но от его властного прикосновения лицо ее смягчилось, веки полузакрылись. Опомнившись, она сказала:

— Ты слишком много себе позволяешь!

Ах, вот как! Хольт отпустил ее, голова снова заболела, он почувствовал смертельную усталость. Он сорвал шинель со спинки стула и нахлобучил шапку. Она смотрела на него безучастно. Его силы уже иссякли. Он ждал только ее слова. Но она молчала. Когда он спустился вниз, им овладело глубокое отчаяние. Опять я один на белом свете! Вспышки гордости как не бывало. Он повернул обратно и позвонил. Она заставила его долго прождать у дверей. Он стоял у порога поникший, с шапкой в руке, она втянула его в переднюю, смахнула со лба непокорную прядь и улыбнулась ему.

— Глупый мальчик, позвони мне в первый же свободный день.