На критических углах - Виктор Михайлов

— Я ему сказал, что вот, мол, сижу в «Сухуме» с Астаховым, ужинаю. Левыкин похвалил меня за чуткость, он так и сказал: «Это, Марк, с твоей стороны проявление чуткости к живому человеку». Я рассказал, что Астахову срочно нужно две тысячи, деньги большие, а взять их негде. Тогда мне Левыкин говорит: «Я своему командиру и больше, чем две тысячи, доверю, но не хочу, чтобы он знал, что деньги даю я. На, говорит, две тысячи, отдай Астахову, но для порядка возьми расписку, а то, говорит, ты, Евсюков… Ну, словом, любишь «заложить», а я должен знать, что деньги попали в надежные руки».

— Позже, в сквере, вы передали эти деньги Астахову. Когда он писал расписку, вы светили ему карманным фонарем. Так?

— Так…

— А что еще вам говорил об Астахове Левыкин?

— Ничего…

— А вы припомните, это очень важно, — настаивал подполковник.

Наступила пауза. Евсюков долго тер ладонью вспотевший лоб, но так ничего и не вспомнив, закурил от первой вторую сигарету.

— Вам не говорил Левыкин, чтобы вы чаще встречались с Астаховым, ссужали бы его деньгами?

— Говорил! — вспомнил Евсюков. — «Одиночество, — говорил Левыкин, — может плохо повлиять на Астахова. Со мной у командира отношения официальные, а ты у него в друзьях ходишь…»

— Душевный человек Левыкин! — усмехнувшись, сказал Жилин.

— Добрый, внимательный человек! — не замечая иронии, согласился Евсюков.

Подполковник взглянул на часы. До операции оставалось час тридцать минут.

Этой ночью по таблице были запланированы вылеты на новых машинах с целью тренировки к полетам в сложных условиях.

Перед полетом Геннадий хотел закончить письмо к матери. Это было первое письмо после горьких раздумий. Сказать нужно было многое, и, казалось, тесные строчки не вмещали всех мыслей и чувств…

Не стучась, в комнату вошел «Левыкин». Он остановился в дверях и, убедившись в том, что Геннадий один, уверенно спросил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите?

От настольной лампы под зеленым абажуром на их руки падал яркий белый свет и зеленый на лица. Руки техника были неспокойны, он перекладывал из ладони в ладонь карманный фонарь, которым пользовался в прихожей. Лицо его было непроницаемо-спокойным, и только в глазах, настороженных и недобрых, прыгали зеленоватые отсветы лампы.

— Вы мой командир, Геннадий, простите, что называю вас по имени, но… Я люблю вас и не могу оставаться равнодушным к вашей судьбе. Однажды я уже доказал это…

— Например? — удивленный, спросил Астахов.

— Когда в критический момент вам понадобились деньги, помните, это был долг чести, офицерской чести. Я дал вам через Евсюкова две тысячи.

Астахов почувствовал, как краска стыда заливает его щеки.

— Вы пришли напомнить об этом? — спросил он, не глядя на техника.

— Нет. Я упомянул об этом только потому, чтобы вы знали — перед вами друг. А дружба требует взаимного доверия.

Этот неожиданный визит раздражал его. Астахов встал и, посмотрев на часы, холодно сказал:

— Через сорок минут автобус уходит на аэродром.

— У нас еще есть время. Садитесь. Я должен сообщить вам нечто важное. Приехал следователь военного трибунала. Дежурный особого отдела, сержант Поляков, случайно слышал разговор следователя с подполковником Жилиным. Есть санкция военного прокурора на ваш арест в связи с убийством инженера Каншина.

Астахов опустился на стул.

— Вы были в состоянии опьянения. Убийство не преднамеренное — ревность, состояние аффекта, но… Самое малое, что вас ожидает, это десять лет тюрьмы. Сегодня ваш последний вылет и посадка… — После паузы он повторил: — Последние… — Это было сказано так, что у него самого на глаза навернулись слезы — старый актерский прием, когда собственная интонация жалости исторгает готовую, «дежурную» слезу.

Заметив на глазах техника слезы, Астахов благодарно пожал его руку.

— Да… — многозначительно выдохнул «Левыкин». — Я понимаю… Летчик, полный сил и энергии, человек, полюбивший небо, — получает клочок этого неба за козырьком тюремной решетки. Не сотни километров от горизонта до горизонта, а пять шагов, ограниченных камерой, пять вперед и пять назад, словно зверь в клетке…

Наступила еще более тягостная, почти ощутимая тишина, затем резкий, звенящий свист самолета послышался над их головами. Они оба подошли к окну. Это штурман полка вылетел на разведку погоды. Оставляя белый инверсионный след в потемневшем предвечернем небе, набирая высоту, самолет скрылся за горизонтом.

— Что делать? — Астахову казалось, что он только подумал, но не сказал этого вслух.

— Что делать? — повторил техник и после паузы нерешительно добавил: — Выход, пожалуй, и можно было бы найти, но… — Безнадежно махнув рукой, он отошел от окна и опустился на прежнее место.

Астахов выжидательно повернулся к нему лицом.

— Выход есть, но… — Как бы в нерешительности он остановился.

— Где же этот выход? — без всякой надежды спросил Астахов.

— Нужна смелость, решительность и…

— Да говорите же! — не выдержал он.

— Сегодня, — техник посмотрел на часы, — примерно через пятьдесят минут ваш вылет на «спарке» в зону. Вы должны совершить посадку на грунт возле совхоза «Ясный», взять меня в заднюю кабину, взлететь и курсом на запад…

— Левыкин, вы предлагаете мне… Почувствовав угрожающую интонацию в голосе летчика, «Левыкин» говорил с такой силой убеждения, что невольно Астахов стал вслушиваться в его слова:

— Здесь ждет вас позор и тюрьма. От вас откажутся все — друзья, товарищи, мать. Даже Лена Устинова не простит вам убийство из-за ревности. Вы больше никогда, слышите, никогда не узнаете радость полета, и каждый звук летящего в небе самолета будет всю жизнь вызывать у вас щемящее чувство своей неполноценности. А там, на Западе, вас ждет почет, слава, деньги! За деньги там можно купить все — счастье! В конце концов — все покупается и продается! Вы талантливый летчик! Вы молоды и полны сил! Мир у ваших ног, и нужно лишь немного мужества, чтобы выбраться на поверхность. Быть сверху! Вы подумайте, какое это счастье быть сверху! Над людьми! Над массой! Быть вольным человеком, у ног которого — мир! слава! деньги!

Каждое слово доходило до Астахова, как пощечина. Он понял, что все то, что ему сейчас предлагал этот человек, он заслужил ценою своих ошибок. Никогда он не посмел бы сказать нечто подобное Бушуеву, Кузьмину, Николаеву Саше… Опершись обеими руками о стол и закрыв глаза, Астахов спросил:

— Что я для этого должен сделать? — Голос его не слушался, был глухим и хриплым.

— Я уже сказал: сесть на грунт у совхоза «Ясный». Южнее идет подвесная высоковольтная линия передачи — отличный ориентир. Севернее — луга совхоза. Садитесь с зажженной фарой. Я буду ждать вас. Вы сбросите фонарь…