Избранное в двух томах. Том второй - Тахави Ахтанов

По пути на ночной базар Шарма предложил нам держаться вместе, чтобы не потерять друг друга, не отстать от него. Ведь нам опять предстояло протискиваться сквозь толпы, сокрушая локтями то потные человеческие тела, то тощие бока бродячих коров.

К базару ведет тесная, кривая, извилистая улочка. Сквозь нее пробираешься точно сквозь ущелье. Но по обе стороны этого ущелья — огни, огни, огни. Они многоцветны, переливчаты, от них рябит в глазах. Это огни бесконечных лавок, лавчонок и магазинов, буквально налезающих друг на друга. Использован каждый сантиметр площади. На самом крохотном клочке, притиснувшись к стенам домов, под небольшим тентом стоят торговцы со своими товарами. Те магазины, что покрупнее, побогаче, раздвинули свои витрины, втиснувшись в самую глубину стен. И весь этот узкий каменистый колодец, весь этот бесконечный ряд «торговых точек» затоплен электрическим светом.

А товары! Хотел бы я посмотреть на того товароведа, который смог бы сотворить опись этих товаров! На любой вкус, на любой карман. Дорогие и дешевые, стеклянные и жемчужные, шелковые и бумажные, стандартно-традиционные и прелестно-оригинальные. Необходимые в хозяйстве житейские вещи: кувшины, чашки, половники, рюмки. А рядом с ними плоды буйной фантазии: фигуры танцующего четверорукого бога Шивы или другого бога с головой слона. Драгоценные каменья, мрамор, золото, сандаловое дерево, слоновая кость... У какой женщины не разгорелись бы глаза на эти вышитые бисером сумки, покрывала, платки, на отрезы разноцветных тканей!

Это подлинно восточное сказочное изобилие и цветистость озарены мощным потоком рекламных огней, которые в нашем представлении всегда связываются с Западом. Но здесь даже этот «цивилизованный» электрический свет выглядит по-восточному сказочно. Он пляшет на пестрых товарах, то сливаясь в одном ослепительном сиянии, то рассыпаясь на миллионы крохотных цветных блесток. Вспоминаю казахское выражение: «Девяносто цветов огня». Нет, тут не девяносто... Куда больше... И среди них оттенки, не имеющие словесного обозначения на знакомых мне языках.

Первое, что приходит вам на ум, когда вы погружаетесь в глубину этого ночного базара — это «Тысяча и одна ночь». Точно вы спите, и вам снится знакомая с детства сказка Шехерезады. Не беда, что арабская сказка предстала здесь перед вами в индийском варианте. Откуда же, как не из «Тысячи и одной ночи», могли явиться эти угольно-загорелые, степенные, немногословные купцы в белых без ворота рубахах? Они сидят, скрестив ноги калачиком, на своих подстилках, снисходительно поглядывая на снующих взад и вперед вертлявых, ловких мальчишек в одних набедренных повязках, на мальчишек, похожих стройностью и темным блеском кожи на отполированные статуэтки.

А женщины! Легкие, грациозные, обтянутые яркими сари, подчеркивающими женскую округлость линий, они все выглядят родными сестрами Шехерезады. Их черные глаза блестят, как электрические огни витрин. Их взоры обволакивают прохожего иностранца пряной атмосферой восточной сказки. И вам не хочется прерывать этот сон наяву, а хочется еще и еще бродить по этому разливу огней, теша свой взор невиданными изделиями из диковинных материалов.

Мы не довольствуемся товаром, лежащим у самой обочины, в лотках. Через широкие двери мы заходим в магазины, похожие на выставки драгоценных изделий, сделанных подлинными мастерами. Витрина — во всю стену. Застекленные ящики с товаром — и в центре, и по углам магазина. И кресла для покупателей. Вас не торопят. Напротив, предлагают посидеть, отдохнуть, полюбоваться товаром. Продавцы помогают вам. Они с неутомимой готовностью и проворством раскладывают перед вами все новые и новые образчики. Они красноречиво расхваливают все, чем богат магазин, но ничуть не сердятся, если вы уходите, так ничего и не купив. Напротив, вас благодарят за внимание, вам улыбаются, приглашают зайти снова. Если у вас есть в кармане хоть что-то, вам и самому не хочется уходить из такого магазина с пустыми руками.

Интересный парадокс. Именно здесь, на этом ночном базаре, где, казалось бы, должен царить дух наживы и приобретательства, как-то очень отчетливо видны психологические черты индийского характера — склонность к раздумью, к уходу в свой внутренний мир. О чем, например, думает вот этот человек, сидящий на корточках? У него матовая кожа, а волосы черные и блестящие, как шерсть выдры. Он выглядит гладким и благополучным, точно хорошо ухоженный конь-пятилеток, у которого к зиме шерсть лоснится. А в лице его разлит такой полный душевный покой, такое углубление в себя, что вы воспринимаете его отнюдь не как торгаша, а именно как созерцателя, наслаждающегося какими-то тайнами, только ему доступными духовными ценностями. И он не одинок. Их не так уж мало — людей, задумавшихся о чем-то своем в самом центре базарной сутолоки.

Неожиданно в сказку Шехерезады врывается сигнал двадцатого века. Внезапно в один миг гаснут все огни, и на смену ослепительному электрическому морю на нас опускается непроницаемо-черный мрак.

— Не пугайтесь! Военные ученья! Гражданская оборона на случай нападения с воздуха! — разъясняет наш гид и вслепую выводит нас к какому-то дому. Вслед за ним, ощупью, поднимаемся по ступенькам на второй этаж.

Это магазин тканей. Здесь наглухо занавешенные окна. Здесь горит свет. Любезные предупредительные продавцы наперебой помогают нам скоротать время воздушной тревоги, демонстрируя свои товары. А может быть, господа иностранцы и купят что-либо, соблазнившись красотой?

Красота, действительно, неописуемая. Прославленные вышивки, сделанные мастерицами Бенареса, известны по всей Индии. Украшенные этими вышивками сари выглядят настоящими произведениями искусства. Ткань, вышитая золотом, живет и дышит. Рисунок вспыхивает и уходит в тень, мерцает и разливается потоком. Вот уж подлинно золотыми руками вытканы эти золотые узоры!

Сказочное очарование Бенареса несколько тускнеет, когда гаснут ночные огни. Совершая дневную лодочную прогулку по Гангу и медленно поднимаясь вверх по реке, мы куда более трезвыми глазами оцениваем город. Все-таки гнетущее явление — эта необычайная теснота. Типично южные, открытые, окаймленные множеством балконов тонкостенные дома стоят плотным частоколом, впритык один к другому. Беспомощно жмутся к большим домам дома-малыши. Новые пяти-шестиэтажные здания нависают над старыми двухэтажными, как бы угрожая вытолкнуть их. Точно какая-то злая сила согнала на этот клочок прибрежной земли все эти тесные ряды домов, которые с трудом удерживаются у самой кромки воды. Кажется, еще один толчок — и все это сползет, рухнет в воду, рассыплется, как карточные домики.

Что будет тогда с людьми, с бесчисленными толпами людей, которыми кишмя-кишат и дома и улицы? Может быть, их спасут многочисленные гранитные лестницы, похожие на нашу одесскую? Наверно, именно на это и надеются многие, потому что ступени лестниц, ведущих к священной реке, тоже почитаются здесь как святыни. Там, где ступени вплотную подходят к воде, возвышаются высокие четырехугольные нары. Отсюда приверженцы индуизма созерцают священную реку и молятся ей. Впрочем, и храмов на берегах Ганга тоже немало. Так что помолиться есть где.

Мы обращаем внимание на один из храмов, стоящий по пояс в воде. В сезон дождей Ганг выходит из берегов. В иные годы вода поднимается на пять-шесть метров. В один из таких сезонов вода подмыла грунт под этим небольшим храмом, и фундамент его осел.

Такие происшествия обычно возбуждают народную фантазию. Так и здесь. Мы узнаем нравоучительную легенду о беспутном сыне благочестивой Ахилии-бай, некогда правившей княжеством, стоявшим на месте нынешнего Бенареса. Однажды, ужаснувшись своей греховностью, молодой князь, чтобы смягчить гнев богов, решил возвести этот храм. Но боги не приняли дара грешника. Они потопили отвергнутый ими храм.

Храмы Бенареса — этой колыбели индуизма — очень много дают для понимания чувств и верований народа. В центре города, в тисках сгрудившихся старых домов, стоит Золотой храм, некогда высокий и величественный, с овальным куполом, отделанным чистым золотом. Но царь Аурангзеб, огнем и мечом насаждавший здесь мусульманство (тот самый Аурангзеб, что пришел к власти, убив трех старших братьев и заточив в тюрьму отца) приказал превратить Золотой храм индуистов в мечеть. Преследуемые индуисты перенесли свой главный храм в небольшой домик по соседству. Мы поднимаемся по узенькой лестнице соседнего дома на маленькую, засиженную птицами площадку, откуда можно беспрепятственно наблюдать за молящимися. Мы видим скопление страстно верующих людей. Среди них немало фанатиков с вдохновенными лихорадочными взорами, бледными изможденными лицами. Их молитвенный экстаз проявляется не только в выражении лица, но и в резких порывистых телодвижениях. Они неистово бьют земные поклоны, вздымают руки вверх, прикладывают их ко лбу и к груди. Через века преследований и гонений пронесли они свою веру, и не повлияли на них ни разгром Золотого храма, ни новая высокая мечеть с десятью минаретами, построенная тем же Аурангзебом.