Легионер. Век Траяна - Александр Старшинов

— Римляне этим не занимаются.

— Но я хочу рисовать!

— Знаешь, Гай, если тебе суждено быть художником, ты им станешь, даже если отправишься служить в легион. Судьба всегда приведет человека к его цели. Но если Судьба против, ты можешь родиться в Афинах в семье лучшего живописца, но не напишешь ни одной картины.

Гай закусил губу. Он едва не плакал. Он готов был погибнуть, лишь бы ему позволили написать эту фреску.

На другой день Гай зашел к Марку, и друзья часа два обсуждали, стоит ли Гаю ехать служить к Траяну (Гай даже не знал, где Траян нынче — в Верхней Германии, Паннонии или Нижней Мезии, но любая из этих провинций считалась жуткой дырой, где обитали одетые в шкуры кровожадные варвары). Марк уверял, что ехать не стоит, что карьера адвоката вполне подойдет Гаю.

— Вон, глянь на Авла, тот скоро в люди выбьется! — предрек Марк.

Гай пожал плечами: в успехе Авла он сильно сомневался. Отец сказал, что Авл Эмпроний летает как курица — прыгает с забора прямо в грязь. Разумеется, этих слов Гай не стал передавать Марку, но даже сомнительное пожатие плеч обидело приятеля, тот надулся, буркнул: «Иди, куда шел», — а сам демонстративно взял кожаный мяч и пошел искать друзей для игры.

Гай отправился к булочнику, отдал по поручению отца весь накопившийся долг и, положив в корзину свежий, только что выпеченный хлеб, вприпрыжку помчался домой.

— Гай, это ты? — Осторий вышел в атрий и остановился.

Вместо Гая он увидел центуриона преторианцев и с ним восемь гвардейцев с красными щитами, на которых золотом горели нарисованные скорпионы. Центуриона Осторий знал, хотя и весьма отдаленно.

Он почти не удивился визиту. Полчаса назад письмоносец, закутанный в плащ, под капюшоном скрывавший лицо, принес Осторию таблички, где на воске была нацарапана одна фраза: «У Домициана есть список врагов, ты и твой сын в этом списке».

Кто отправил письмо, кто предостерегал — неведомо. Осторий подумал, что Плиний рискнул. Впрочем, неважно. Осторий послал Клемента искать Гая. В тот миг он надеялся, что в запасе есть несколько дней, они успеют бежать. Оказывается, не было и часа. Время истекло, вода в клепсидре остановилась.

— Это не тот Гай… — прошептал Осторий, закладывая левую руку за пояс.

В правой он держал тупой учебный меч — ждал Мевию на очередную тренировку.

Но она задерживалась. Или ее тоже предупредили? Или арестовали уже?

— Решил сопротивляться? — спросил центурион.

— Это учебное оружие.

— А-а… — протянул центурион, как показалось Осторию, с облегчением.

— Меня приглашают в суд? Кто обвинитель?

Центурион буднично, без тени торжественности в голосе произнес:

— Гай Осторий Приск! Император Домициан Август приказывает тебе умереть. Ты можешь избрать смерть по своему усмотрению.

— Значит, даже суда не будет?

— Он уже был. Приговор вынесен.

— Я что-то не слышал.

— Ты можешь броситься на меч.

— На этот? — Осторий поглядел на тупой макет в деснице.

— Я подожду здесь, а ты удались к себе в комнату и попроси раба тебе помочь. Император Домициан милостив как никакой другой правитель.

— Кого просить? О чем? — пожал плечами Осторий.

Он и сам не знал, зачем тянет время. Нет, он не боялся, даже сердце не участило биение. Просто как-то трудно было осознавать, что это все, конец, и это чудесное бодрящее римское утро — последнее.

— Слуг по-про-си по-мочь, — втолковывая, будто маленькому, по слогам повторил центурион.

— Клемента, что ли? Он даже меч не сможет держать ровно, не то что вонзить его мне в горло… а я…

— Тогда встань на колени, чтобы мне было удобнее, — сказал центурион, несколько раздражаясь. Он полагал, что Осторий будет покладистее, умрет без проволочек. Все сделает сам, чисто. Он же военный трибун! Десять лет отслужил в войсках!

Центурион преторианцев скривился: если убивать самому, то перепачкаешься в крови, придется потом мыться. Да и на тунику наверняка попадут брызги. Центурион снял плащ, чтобы хотя бы его не испортить.

Осторий вновь поглядел на клинок.

— Зачем я буду лишать вас работы, ребята? Гай вот-вот должен вернуться. Ведь вам за это платят — и гораздо больше, чем простым легионерам. Так что извольте, потрудитесь, отработайте свой хлеб.

— Тебе приказано! — взревел центурион. Но в этом реве послышалась растерянность.

— Я всю жизнь подчинялся приказам. — Осторий не заметил opa и продолжал говорить тихо и медленно, будто сам с собой. — И того же требовал от других. Но этот последний приказ исполнять не собираюсь.

— Убить! — Центурион махнул палкой из лозы, указуя цель.

Один из гвардейцев обнажил клинок и шагнул к Осторию, решив, что учебный тяжелый меч не слишком удачное оружие для боя. В следующий миг, оглушенный, он валялся на песке, а Осторий, вооружившись боевым мечом поверженного, встречал уже сразу двоих противников…

— Плохо! Плохо деретесь! — засмеялся Осторий, когда его меч вошел в плоть нападавшего справа гвардейца. — Клянусь Юпитером, даки лучше… — На слове «лучше» клинок Остория пронзил тело второго бойца.

Ему вдруг представилось в этот миг, что он в Британии, и впереди, окруженный толпами варваров, стоит знаменосец когорты со штандартом, и вокруг кучка уставших израненных солдат. Осторий должен пробиться к ним и спасти знамя. Это же так просто — истребить сотни варваров во славу Рима! Погибнуть, но спасти честь. Спасти сына!

— Бар-р-ра!

Клемент успеет его предупредить. Пусть бежит!

Еще издали, подходя к дому, Гай понял — дело неладно. Навстречу ему попались человек двенадцать, они мчались, что-то вопя. Кажется: «Стража!»

Сначала Гай подумал, что рухнул ветхий дом-инсула,[86] одна из тех многоквартирных развалюх, в которые и заходить страшно на мгновение, не то что жить или спать. Потом понял, что ошибся.

Что-то случилось с его родными пенатами.

Во-первых, в привратницкой не было старика с его псом. Дверь в дом, распахнутая, висела на одной петле. И еще — в конце улицы толпились люди, но к дому никто не подходил. Окна в лавке торговца маслом были закрыты щитами. Старый дом источал печаль и уныние.

Внезапно из дверей вышел центурион преторианцев, он держал шлем под мышкой и все время отирал какой-то тряпкой лицо: пот с него так и катился.

В тот миг Гай понял, что произошло. Но это понимание повисло как-то отдельно. Он не мог допустить его себе в сердце, не мог поверить, что это случилось. Почему-то запомнились детали — все, до малейшей, — красное, потное лицо центуриона, его нелепые рыжие вьющиеся волосы (наверняка в шлеме он выглядел совсем иначе), его крупный пористый нос и светлые маленькие глазки.