Сердце бога - Анна и Сергей Литвиновы

– Хорошо, я не против.

– Вечером, после работы. Куда мне подъехать?

– Вечером неудобно. Мне надо будет укладывать Юру. Приезжай сейчас.

– Ты что, рабочий день!

– Отпросись. Мало ты работал вечерами и в выходные? А я как раз пойду с Юриком гулять после обеда.

«Я тряпка, – подумал Владислав, – она из меня веревки вьет, делает все так, как удобно только ей, прикрываясь нашим сыном. Ладно, не будем спорить по мелочам. Если уж выяснять отношения, то по-крупному».

– Когда и где? – спросил он.

– Ты знаешь, где в Москве кинотеатр «Ударник»?

– Конечно.

– Тогда у входа в три часа дня. Не опаздывай.

Что оставалось делать Иноземцеву? Только идти и отпрашиваться у Феофанова. А тот лишь рукой махнул – иди, мол. Не до тебя.

Энск – Москва

Провотворов

Генерал, по правде говоря, не ожидал, что ситуация повернется столь радикально. Когда летел в Энск к Гале, не планировал, что будет делать, что скажет ей, и не рассчитывал последующие события. Решил положиться на интуицию, которая не раз спасала его и в бою, и в карьере, и в частной жизни. «Необходимые слова мне продиктует чувство», – подумал он. И чувство – да, оно продиктовало. Он произнес такую пламенную речь, какая еще ни разу в жизни с его уст не срывалась. И, по сути, сделал молодой женщине предложение – позвал проживать вместе с собой, чего не говорил никому и никогда, за исключением покойной жены. Однако самым удивительным даже для него оказалось то, что она его предложение приняла. И сбежала с ним, в тот же самый день.

И теперь все пути отступления для него отрезаны. Галя в самолете схватилась за голову:

– Боже мой! Что я делаю?! Что я творю? Я просто сошла с ума!

А Иван Петрович перевел разговор в практическую плоскость. Поставил вопрос четко, точно, по-военному – так же, как спрашивал в войну с бойцов и командиров: «Какие для ребенка требуются условия? Вещи, продукты, белье? Я немедленно распоряжусь, позвоню кому надо прямо с аэродрома». И женщине волей-неволей тоже пришлось перестраиваться на деловой лад: инструктировать Провотворова, что ей (а главное, Юрочке) требуется.

Зато когда они приехали с Чкаловской (где совершил посадку самолет) в дом у Каменного моста, где была у генерала квартира, там их уже ждала кроватка для малыша. В холодильнике имелся запас молочной смеси и иного детского питания, а в гостиной был сервирован ужин на две персоны с провизией в судках, доставленной из ресторана.

Генерал не врал, что после смерти жены ни одна из женщин не переступала порог его дома. Так оно и было – он не мог пачкать свое жилище неразборчивыми связями. Кастелянши и уборщицы не считались – они приходили, но он с ними не спал, а зачастую, как и теперь, даже их не видел. И Галя была первой женщиной, по отношению к которой вдруг вырвались слова, приглашавшие в дом. Но раз они неожиданно вылетели – значит, были от души. Значит, зачем жалеть о них? В конце концов, он и первую супругу – ох, давно это было! – покорил в подобном стиле: быстрота, азарт, натиск! Р-раз – и в дамки!

Ребенок был накормлен и уложен, и за столом Провотворов хлопнул пробкой шампанского из Абрау-Дюрсо:

– За твое новоселье, Галя! За тебя.

Москва

Владик

Галя пришла одна, без колясочки.

– А где Юрик? – первое, что он спросил.

– За ним присмотрит няня.

Он неприятно осклабился:

– У тебя уже появилась няня? – Она не отвечала, и Иноземцев мотнул головой в сторону возвышавшегося рядом громадного дома, предназначенного для первых лиц партии и государства: – Ты теперь здесь, что ли, проживаешь? – И так как она все равно не проронила ни слова, а только изучающе рассматривала его, Владик сорвался: – Что ты молчишь?!

– Это все, что ты мне можешь сказать? – прищурилась она.

– Нет, не все, – и он выпалил то, что накипело, что он пестовал в себе всю длинную дорогу: сначала пешком до станции Подлипки, потом в электричке до Ярославского вокзала и еще в метро. Не собирался вроде говорить, будто само вырвалось. – Хочу сказать, что ты шлюха и б-ь, что так поступила, – последнее слово он, никогда не ругающийся, тем более при женщинах, выговорил в присутствии слабого пола впервые в жизни. Она от этого вздрогнула, как от удара хлыстом, и слезы навернулись на ее глаза. – Но я прощу тебя, наверное, за все то гадкое, что ты сделала, и даже готов за тебя извиниться перед своей мамой. Я понимаю, тебе, возможно, будет нелегко, но лучше уж ты… Ты – возвращайся домой.

Они сделали несколько шагов в сторону от фасада кинотеатра и подошли к ограде обводного канала. Мимо проходили люди, в том числе юные парочки, спешили в кино. Афиша извещала, что идет новый фильм режиссеров Таланкина и Данелия «Сережа». Кое-кто бросал сдержанные взгляды на Владислава и Галину, ловил краем уха их разговор – вот где мелодрама, вот где кино.

Однако неверная супруга не стала каяться – делала независимый вид, словно кругом права. А главное, излучала почти полное довольство и превосходство.

– Знаешь, Владик, я поняла: наша жизнь с тобой и наш брак были ошибкой.

– И что? – У него заходили желваки.

– Нам надо развестись. Я готова подать на развод.

Он почувствовал, что у него разверзлась под ногами земля.

– А как же Юра?

– Не волнуйся, он будет жить со мной. Если хочешь, ты сможешь с ним встречаться, конечно. По воскресеньям.

Владик нахмурился.

– Ты так уверенно сжигаешь за собой мосты. Не пожалеешь?

– За меня не волнуйся. Уж как-нибудь.

– Кто он? – перевел разговор Иноземцев.

– Он – кто? – она сделала вид, что не поняла: хотела сделать паузу, обдумать ответ.

– Твой новый мужчина. Генерал?

– Какая тебе разница?

– Значит, он. Что ж, прекрасный выбор. Ему сколько лет? Пятьдесят? Больше? – стал подшучивать (а точнее, глумиться) он. – Скоро вы, гражданка Иноземцева, станете богатой вдовой.

И тут она совсем вспылила. Выкрикнула:

– Дурак!

Развернулась и в слезах побежала мимо «Ударника» по направлению к своему новому месту жительства.

На следующий запуск корабля-спутника Владика на космодром не позвали. Он о нем, как все советские люди, узнал по радио, снова заговорившем голосом Левитана: «Советский корабль, созданный гением наших инженеров, ученых, техников и рабочих, вышел на орбиту спутника Земли… В кабине корабля находятся подопытные животные – Белка и Стрелка… Новая беспримерная победа советской науки и техники явилась замечательным выражением преимуществ социалистического строя…» В Тюратам – Байконур от отдела ездил Флоринский. Он рассказывал потом Владику (как всегда, с оглядкой и под большущим секретом) о том, как происходил полет корабля.

Беседовали дома у Флоринского, в его отдельной двухкомнатной квартире в Подлипках. Теперь, когда Галя ушла, забрав с собой Юрочку, у Иноземцева появилась куча свободного времени. Не безраздельно же его отдавать работе! Можно и для друзей оставить. А старший товарищ Флоринский был ему всегда интересен. И Юрий Васильевич тоже потеплел к Владику. Они часто болтали в курилке на лестнице. Пару раз после дня рождения сына Флоринский приезжал к Иноземцеву в Болшево. Но чаще всего виделись в квартире старого холостяка. Тот хоть и встречался с юной Ниной, но в свою жизнь впускал ее очень дозированно, хозяйничать в доме не позволял. И вот они выпили по паре рюмок на кухне, и хозяин стал повествовать о событиях, творившихся девятнадцатого августа шестидесятого года на Байконуре. События происходили под грифом «совершенно секретно – особой важности», поэтому не было вокруг ни кинохроники, ни корреспондентов, и никто не делал записей, не вел дневников, не писал по горячим следам писем и не производил фото– и видеосъемку. Парадокс двадцатого столетия: то, чем более всего гордился Советский Союз, было строже всего засекречено. Детали становились известны лишь узкому кругу посвященных. К их числу относился Флоринский – а через него и Владик.

– Слава богу, ракета в отличие от предыдущего пуска не разрушилась, за бугор не ушла. Вывели на орбиту собачек в штатном режиме. Теперь вторая основная задача: как сажать. И вот приходит к нам с орбиты телеметрия, и что ты думаешь? Опять та же петрушка, как с самым первым кораблем: отказ датчика инфракрасной вертикали. Только теперь уже никаких сомнений. Совершенно очевидный, полновесный, широкоэкранный отказ. Сориентировать по инфракрасной вертикали корабль даже и не пытайся. Королев сразу напрягся: что делать? Как возвращать собачек будем? ТАСС о полете уже объявил, не вернем кабысдохов – опозоримся на весь мир. Тут ему Феофанов и говорит: «В корабле ведь имеется и солнечная ориентация». ЭсПэ, похоже, сам забыл, что мы в аппарате зарезервировали все, что только можно, в том числе датчики ориентации. Тогда Феофанов предлагает Королеву: давайте сажать по Солнцу, только сначала систему протестируем. А главный: нет, сажаем немедленно. Баллистики всю ночь сидели, разработали программу спуска. Утром передали на корабль: четвертый измерительный пункт, в Енисейске, программу на борт отправил. Измерительный пункт номер шесть, на Камчатке, доложил: программа принята. Далее спутник выходит из зоны нашей видимости. В десять часов и ровно полста минут где-то над Африкой должны сработать тормозные двигатели. Но о том, включились они или нет и в верном ли направлении сработали, мы сразу не узнаем – корабль не над нашей территорией, связи нет. Если все в порядке, ровно через семь минут услышим, что сигнал, идущий от аппарата, пропал: антенны начнут гореть в плотных слоях атмосферы. И вот десять часов пятьдесят семь минут ровно. Проклятый корабль продолжает подавать сигналы: бип, бип, бип… Напряжение в бункере страшное. Неужели все пропало?! И мы загнали собачек на более высокую орбиту, как первый корабль?! Горючего, чтобы повторить торможение, как ты понимаешь, больше не осталось. Но вдруг, через десять секунд, военные сообщают: сигнал потерян. Значит, сгорела антенна? Значит, вошли в атмосферу? Но как там собачки? Не сгорели? Живые? Еще через несколько минут пошел новый сигнал – от датчика, который в стропы вмонтирован. Значит, ф-фух, парашют раскрылся. А скоро докладывают поисковики: видим капсулу на Земле. Королев и председатель госкомиссии немедленно в самолет и на место посадки помчались, к собачкам, а мы выпили по пятнадцать капель коньяку за творческий гений советского человека!