Обольсти меня на рассвете - Клейпас Лиза

– Тогда сделай это.

– Скоро. Но я должен тебе кое-что сказать. И я должен сделать это сейчас, потому что, когда открою дверь, ты, ясное дело, выскочишь отсюда как бешеный заяц и только я тебя и видел. Ты не дашь мне шанса.

– Говори что хочешь. Я тебя не слушаю.

– Посмотри на себя. Ты похож на кусок дерьма и сидишь в загоне. И тебе предстоит выслушать нотации от меня, Лео, павшего так низко, как только может пасть человек. – Судя по всему, слова эти лишь сотрясали воздух. Лео продолжал как ни в чем не бывало: – Ты пошел не тем путем, Меррипен. Ты не умеешь пить. И если меня алкоголь делает ласковым и кротким как ягненок, тебя превращает в злобного тролля. – Лео сделал паузу, раздумывая, как лучше его спровоцировать. – Выпивка выявляет твою истинную природу. На этот счет даже поговорка имеется. Тебе ее напомнить?

И тут Лео попал в яблочко. Меррипен бросил на Лео мрачный взгляд, в котором ярость мешалась со страхом. Удивленный силой ответной реакции, Лео помедлил с продолжением лекции.

Он понимал ситуацию лучше, чем думал этот упрямец. Меррипен даже не догадывался, как хорошо Лео его понимал. Возможно, Лео не знал, что именно послужило причиной того, что у Меррипена что-то переклинило в голове. Не знал или не хотел знать, какая логика привела Меррипена к его маниакальной убежденности в том, что он не имеет права на счастье с женщиной, которую любит, и которая любит его. Зато Лео знал одну простую истину, что перевешивала все то, что мог бросить на другую чашу весов Меррипен.

Жизнь чертовски коротка.

– Проклятие, – пробормотал Лео. Он бы предпочел взять нож и отрезать от себя кусок, нежели высказать то, что должно быть сказано. Но у него было чувство, что он сейчас должен во что бы то ни стало удержать Меррипена и себя от полного уничтожения. Он должен найти слова, найти решающий аргумент.

– Если бы ты не был таким упрямым ослом, – сказал Лео, – мне бы не пришлось это делать.

Никакой реакции со стороны Меррипена. Ни слова, ни взгляда.

Лео отвернулся и потер занемевшую от напряжения шею.

– Ты знаешь, я никогда не говорю о Лауре Диллард. На самом деле, сейчас, возможно, я впервые назвал ее по имени с тех пор, как она умерла. Но я намерен кое-что сказать тебе о ней, потому что не только многим обязан тебе за то, что ты сделал для поместья Рамзи, но и…

– Не надо, Лео, – перебил его Меррипен. – Не надо. Не позорь себя.

– Ну, это же мой любимый конек, ты знаешь. Хлебом не корми, дай себя опозорить. И ты не оставил мне выбора, черт побери. Ты понимаешь, во что ты влип, Меррипен? Ты посадил себя в тюрьму, которую сам себе и выстроил. И даже после того как выйдешь отсюда, ты так и останешься в капкане. Вся твоя жизнь станет тебе тюрьмой. – Лео подумал о Лауре. Он уже не мог ясно вспомнить ее лицо, ее фигуру, но она осталось в нем как воспоминание о теплом солнечном свете в мире, который после ее смерти стал серым и промозгло-холодным.

Ад не был зловонной ямой с пылающими кострами. Адом была жизнь, когда, просыпаясь в одиночестве на простынях, влажных от твоих слез и твоего семени, знаешь, что женщина, которая тебе снилась, никогда не вернется к тебе.

– С тех пор как я потерял Лауру, – сказал Лео, – я не живу, я лишь коротаю время до смерти. В этой жизни для меня не осталось ничего ценного. Или почти ничего. Но по крайней мере я могу утешать себя тем, что я за нее боролся. По крайней мере я был с ней до последней минуты, я не упустил ни мгновения из того, что дала нам судьба. Она умерла, зная, что я любил ее. – Он перестал мерить шагами коридор и презрительно посмотрел на Меррипена. – А ты все пустил чертям под хвост. И ты разбил сердце моей сестре. И все потому, что ты трус. Трус, черт возьми! Или трус, или дурак. Как ты можешь… – Лео замолчал, когда Меррипен бросился на прутья решетки и стал трясти их как сумасшедший.

– Замолчи, черт возьми!

– С чем останетесь вы оба, ты и Уин, когда она уедет с Харроу? – продолжал Лео. – Ты останешься в тюрьме собственного изготовления, это очевидно. Но Уин будет еще хуже. Она будет одна. Вдали от семьи. Замужем за мужчиной, который видит в ней всего лишь красивую безделушку, которую можно благополучно поставить на полку и время от времени доставать, чтобы похвастать перед гостями. А что будет, когда ее красота поблекнет и она потеряет для него свою ценность? Как он тогда будет с ней обращаться?

Меррипен замер. Он смотрел на Лео так, словно готов был убить его.

– Она сильная девочка, – сказал Лео. – Я провел два года с Уин, наблюдая за тем, как она брала препятствия одно за другим. И после всего, что она сделала, она имеет право принимать решения самостоятельно. Если она хочет рискнуть и родить ребенка, если она чувствует себя достаточно сильной для того, чтобы стать матерью, это ее право. И если ты тот мужчина, которого она хочет, не будь идиотом и не отказывайся от нее. – Лео устало потер лоб. – Ни ты, ни я – мы оба ничего не стоим, – пробормотал он. – О, ты можешь работать в поместье и научить меня, как сводить дебет с кредитом, как управляться с арендаторами и вести учет продуктов в кладовой. Полагаю, у нас с тобой получится. Но ни один из нас не будет живым больше чем наполовину, как, впрочем, большинство живущих людей, но с той лишь разницей, что мы это знаем, а они – нет.

Лео замолчал, вскользь удивившись тому, отчего ему так сильно давит шею, словно на ней сжимается петля.

– Амелия как-то раз рассказала мне о подозрении, что давно ее мучило. Она сказала мне, что, когда мы с Уин заболели скарлатиной и ты приготовил смертельный отвар, ты сделал этого зелья куда больше, чем было необходимо. И ты держал чашку с зельем на тумбочке Уин для себя. Амелия говорит, что, если бы Уин умерла, ты бы выпил ту отраву. И я всегда ненавидел тебя за это. Потому что ты заставил меня жить без женщины, которую я любил, но для себя сжигать мосты не стал.

Меррипен ничего не ответил, никак не дал понять, что воспринял сказанное Лео.

– Господи, – хрипло проговорил Лео, – если у тебя хватило бы духу умереть за нее, то не думаешь ли ты, что мог бы набраться мужества, чтобы жить с ней?

Лишь молчание сопровождало Лео, когда он отошел от камеры. Он спрашивал себя, что же он наделал и какой теперь ждать беды.

Лео зашел в кабинет констебля и попросил его выпустить Меррипена.

– Подождите все же минут пять, прежде чем выпускать его, – попросил он. – Мне необходима фора, чтобы успеть скрыться.

После того как Лео ушел, разговор за ужином принял характер напускной веселости. Никто не хотел вслух высказывать предположения относительно причин отсутствия Меррипена или говорить о таинственном «неотложном деле», заставившем уехать Лео, но для всех было очевидным то, что между двумя этими событиями прослеживается связь.

Уин переживала молча. Она сурово сказала себе, что сейчас не время и не место волноваться за Меррипена. К тому же у нее нет на это права. И тогда она стала беспокоиться еще сильнее. Кусок не лез в горло.

Она отправилась спать рано, сославшись на головную боль, остальные остались в гостиной играть в лото. После того как Джулиан проводил ее до лестницы, она позволила ему поцеловать ее. Это был долгий поцелуй, ставший влажным, когда Джулиан проник в ее рот языком. Терпеливая нежность его губ была если не головокружительной, то очень приятной.

Уин подумала, что из Джулиана вышел бы умелый и чувственный партнер, когда она в конечном итоге побудила бы его заняться с ней любовью. Но он не слишком сильно к этому стремился, что одновременно разочаровывало и дарило облегчение. Если бы он хоть раз посмотрел на нее с сотой долей того голода, того желания, с которым смотрел на нее Меррипен, тогда, возможно, ему бы удалось возбудить в ней ответную реакцию.

Но Уин знала, что, хотя Джулиан и желал ее, его чувства были весьма далеки от всепоглощающей, безрассудной страсти Меррипена. И ей было трудно представить, что Джулиан способен потерять голову даже во время самого интимного из актов. Она не могла представить его рычащим от страсти, покрытым испариной, судорожно сжимающим ее в объятиях. Она интуитивно чувствовала, что Джулиан никогда не позволит себе опуститься до такого неэстетичного уровня.