Проклятие Эгиды - Сона Исаева

На их места назначались другие люди, которые были, якобы, преданы Порядку.

Именно поэтому у Его Величества не было ни единого шанса противостоять Храму Порядка, слишком многие их поддерживали, причем из числа неверных, лишенных земель предателей или просто бесполезной вассальной знати.

Он чувствовал, как власть буквально утекает у него между пальцев, как он становится марионеткой в руках некогда спящей системы. И не имел ни малейшего представления, как это остановить. Сколько они готовились? Год, два, десять лет?

Кто их поддерживает?

А кто остался со своим королем?

— Почему ты не доложил сразу о своей переводчице? — Его племянник стоял у окна и, казалось, будто вообще не слышал, что ему задал вопрос король.

— О чем докладывать? О том, что мне перевод делало хвостатое животное? Я и сам в это верил со скрипом.

— Ты когда-нибудь слышал об оборотнях?

— Никогда. Но слышал об эгиде.

— Это детские сказки, — король был еще достаточно молод. Ему было всего чуть за сорок, все еще в расцвете сил, привлекательный мужчина с аурой властности, который некогда жестко и твердо управлял королевством, окруженным врагом. Он так и не обрел наследника, а свою единственную дочь пару месяцев назад отправил подальше, к ее бабушке. Его королева скончалась давно, при родах.

Вильмар Стенгерр за последние месяцы часто задавался вопросом, а не месть ли это Богов за братоубийство?

Тогда шла гонка за трон, и Вильмар был уверен, что его мягкий брат не смог бы устоять против врагов в затянувшейся войне. Он тщательно скрывал обстоятельства смерти своего брата, который был наследным принцем, в отличии от Вильмара.

Все королевство настолько ликовало от победы на войне, возносило молодого короля в благодарность за выросшие земли и новые территории, что позабыло оплакивать гибель наследного принца в кораблекрушении.

Вильмар и о племянниках бы с радостью забыл, но верховный совет не уставал напоминать, что надо бы вытащить детей с королевской кровью из рабства.

Король долго тогда решал, как лучше поступить с детьми своего брата, ведь Квенлар мог оспорить легитимность своего дяди. Он мог подозревать, кто на самом деле причастен к смерти его родителей.

Однако когда люди короля достигли рабовладельческих верфей, Квенлар не только был лишен своего имени, но даже и сходства со своим отцом. Изуродованный парень в отчаянии сражался за свою сестру. Казалось, в очередной раз из множества в прошлом.

Может, дикость в крови племянника, а, может, проснувшаяся совесть, но что-то заставило Вильмара оставить племянника и племянницу подле себя. Только скрыть ото всех, кроме самих детей, кто они на самом деле.

История с детьми погибшего наследного принца позабылась, вопросы вокруг новой фигуры в монархии родились. Король оставил рабское имя своего племянника по его же воле. Многие лорды задавались вопросом, почему у некоего Гончего так много власти и влияния над королем, Вильмар, порой, и сам задавался этим вопросом, но предпочитал полагаться на острый ум Квенлара, даря ему отобранную когда-то свободу.

— Эгида Хаоса, — хмыкнул Вильмар, — все это чушь. Тысячи лет назад, когда Боги ходили по этой земле, они могли скрывать эгидой важных им смертных под обликом своих служителей.

— Насколько мне известно, Мыш…кхм, Полина выпила некое зелье, после чего и стала кошкой. Потом она возвращалась в человеческое обличие, но от нее так смердило луком, что я так и не учуял в ней ту самую девушку из леса.

— Кто ей его дал? Слабо верится, что какое-то зелье на такое способно. Даже наши колдуны не способны ответить, как человек может превращаться в животное. Когда она человек, ты не можешь ее учуять?

— Нет, связь метки делалась на крови животного, не человеческой. Жрецы сожгли руины храма, где они держали Полину с сестрой, даже собаки не смогли взять след.

— Как ее сестра спаслась? — В очередной раз задал вопрос король, не готовый поверить в ту версию, которую ему рассказал племянник.

— Я и сам не до конца понял. Ее привели вороны. Девушка была слишком слаба, чтобы что-то рассказать.

— Коты, вороны, — Вильмар устало потер переносицу, — у этих проклятых большая часть армии и вассальных земель, а у нас чужеземка, кот и птица. Ты издеваешься?!

— У нас была единственная, кто мог перевести Древние Книги, — прорычал в ответ Гончий, — но в твоем замке настолько ничтожная охрана, что ее выкрали прямо во время бала!

— Это ты должен был защищать наше главное оружие против Порядка! — В ответ Вильмар вскочил и уперся кулаками в стол, — но ты же продолжал скрывать, кто именно был у тебя в руках! На что ты надеялся?!

— Да я сам знаю, что облажался! — Гончий со свистом выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

Ссориться с королем — плохая идея. Подонок под личиной заботы держал у себя детей Катарины. Он бы с радостью послал подальше всю эту службу, все эти интриги и Богопротивные приказы, если бы не сестра.

Он клялся в верности лишь ей. Только ее благополучие заботило Гончего, но и она попала в мясорубку политической машины, каждый день терпя унижения и оскорбления, каждый день страдая вдали от своих детей, которых называли ублюдками.

По сути, они таковыми и были, но не виноваты ведь, что родились от жестокости. Катарина мечтала подарить им любовь и заботу, чтобы им в голову не могло прийти, что они не достойны ходить по этой земле.

Гончий знал, что Вильмар убил их родителей, Гончий знал, кем они с Катариной были на самом деле. И знал, что Вильмар знает, что он знает. Но Катарине не говорил. Чтобы защитить ее.

Надо было защищать и Мышку, но он так привык за ней охотиться, а не спорить лицом к лицу, что облажался. Потерял ее.

Гончий был твердо уверен, что у него еще есть время, чтобы ткнуть Мышку в то, как сильно она ошиблась, решившись на ложь.

Да и будь все проклято, он скучал по своей кошке. Метка звенела невыносимо, рождая в сердце какую-то пустоту.

Умная Мышка предположила, что это от Книг, которые сводили его с ума, ведь в нем не было крови Порядка и, тем более, Хаоса.

Она была права.

Но он не мог отдать это оружие жрецам Порядка, приходилось сражаться с тьмой внутри самому, без нее, а ведь она спасала.

Он и сам не мог понять, когда так привязался к этим сантиментам. Когда в его руке отцовский кинжал сменился вездесущим наглым хвостом.

И ведь подозревал, что с кошкой что-то не то. Так часто видел в кошачьих