Похититель бессмертия - Таран Хант

– Так это и был твой грандиозный план? Скормить ботам манекена?

Тамара опустила заслонку шахты, пристроила на место, наглухо ее закрывая.

– Я уже говорила: Сновидца нельзя одолеть. Можно только надеяться, что он убьет кого-то другого. А теперь лучше заткнись, не то они нас обнаружат, – сказала она, подняв палец к губам, словно строгая библиотекарша.

Индиго приподнялся на локтях и даже дыхание затаил. Я обхватил колени похолодевшими потными руками. Стена пока еще глушила гудение, тихое и зловещее. Но оно быстро, неотвратимо приближалось, становясь все отчетливее. Я услышал, как внизу открылась дверь, которую запер Индиго. Как рой заполнил камеру, заклубился прямо под нами, глухо шумя, словно дождь, который не остановить и от которого не укрыться.

Тамара прижалась спиной к стене. По щеке текла кровь, сломанная рука по-прежнему пряталась за пазухой, но на лице отражалась мрачная решимость. Индиго все еще сдерживал дыхание. Точно, вспомнил я, Посланники же могут не дышать гораздо дольше нас. Он сел и привалился к заслонке шахты: что бы ни проникло сюда, столкнется сначала с ним.

Гул нарастал, становился все громче и громче, как радиопомехи в эфире. И словно первые капли по стеклу, агенты Сновидца дробно застучали, садясь на заслонку шахты с той стороны.

40. На разных языках

Рой все гудел и гудел снаружи нашего убежища. Так прошел час, и неотступный липкий страх все-таки начал понемногу сменяться усталостью и отупением. Индиго сидел, положив свой нож на колени, и неотрывно глядел на заслонку шахты. Огнеглазка в такой же позе устроилась напротив. Дубинку она так и бросила в серверной, зато теперь у нее на коленях лежал очередной здоровенный тесак – и где только прятала?

Я никогда не любил ждать. И, невзирая на недовольство близких и друзей, предпочитал не мучиться, а с ходу делать то, что на самом деле требовало терпеливого ожидания. Кроме того, чем понапрасну тратить время, лучше просто вздремнуть. А Огнеглазке полезно как следует примериться к новому оружию, если уж «пчелы» до нас доберутся.

Короче, я тут же заснул.

* * *

Мне приснился Кийстром. В принципе, ничего необычного: я часто видел во сне родную планету. Вот только сейчас почему-то не узнавал место, где оказался, хотя картинка была реальной, как в самых ярких воспоминаниях: широкое поле, ранняя весна. Уже тепло, но в траве еще местами белеет снег, искрящийся и тающий на солнце.

И тут я вспомнил: Бриджит! Мы с ней поругались в тот день, и крепко. Казалось, она вообще навсегда перестала со мной разговаривать. Глупость, конечно, – теперь уже даже и не вспомнить, из-за чего мы поссорились. Но я стоял один посреди поля и нянчил свою обиду, а она прибежала ко мне извиняться.

Сейчас я оказался на том самом поле, но сестры, самой моей близкой подруги, рядом не было.

– Философский Камень, – донесся вдруг чей-то голос.

Я круто развернулся, задрал голову и увидел наверху, на холме, Мару Чжу. Она сказала еще что-то, уже на другом языке и слишком быстро. Мозги во сне соображали плохо, и я не уловил суть, но понял, что это был аменг.

– Помедленнее, – попросил я, поскольку разобрать удалось только «смерть» и «мне жаль».

– Что за ерунду она несет? – вопросил другой голос, более знакомый: в нескольких футах от меня на траве сидела Огнеглазка. На ярком солнечном свету она выглядела еще болезненнее, чем в темноте: кожа да кости, одна рана на другой. Сгусток напряжения и ярости.

– Она слишком быстро говорит, не могу понять, – пояснил я.

Тамара странно глянула на меня:

– Чего?

Я всегда видел сны только на родном языке. И, похоже, сам говорил в них на кийстромском. А лейтенант Гупта – на сестринском, разумеется.

– У меня не получается перевести, – повторил я на ее языке, но с губ почему-то все равно слетали кийстромские слова.

– Я тебя не понимаю, – сказала она.

По плечу скользнул луч знакомого темно-синего оттенка: чуть ниже на склоне стоял Индиго, глядя мимо меня на Мару Чжу. А та продолжала умоляюще лепетать на аменге, и Индиго ответил: промигал что-то коротко и быстро.

– Вы ее понимаете? – спросил я, и он мигнул «нет».

– Что же вы ей тогда сказали? – растерялся я, и он разразился серией частых взблесков, но их грамматический строй оказался слишком сложным.

И вообще, многовато разных языков звучало вокруг. Мозг даже во сне напряженно пытался все это перевести, и я чуть не проснулся.

– А хотя бы меня вы понимаете? – спросил я его и сам удивился: с чего бы Посланнику знать кийстромский?

– Я вообще ни слова не могу разобрать! – с досадой сказала Тамара.

– А чего еще ждать от вас, республиканцев, – сказал третий голос – к счастью, по-кийстромски. – Вам же языки учить неохота.

Чуть подальше, напротив Тамары, стоял Бенни.

– Слава богу, – выдохнул я, увидев его, – хоть с кем-то можно поговорить.

Но он только с досадой покачал головой:

– Ты вообще ничего не понимаешь.

Мара Чжу вдруг повысила голос, заговорила громче остальных: явно хотела донести до нас что-то важное. Огнеглазка умолкла, Индиго погасил свои огни. Я поискал глазами Бенни, но тот и вовсе исчез. А голос Мары Чжу звучал все громче и громче, аменг гремел в ушах, но слова во сне не были настоящими. И все же я силился перевести, чужая грамматика и синтаксис отчаянно сопротивлялись, и от напряжения меня все-таки выдернуло из сна.

* * *

Я вздрогнул и открыл глаза. Вокруг по-прежнему был голубоватый полумрак, шея затекла, плечи болели. А гудение по ту сторону заслонки вроде как утихло. Я прислушался и понял: не только там. Больше нигде не жужжало вообще.

Горло вдруг сдавило от жалости. Значит, агенты Сновидца, не найдя нас, выбрали другую жертву. Кто это был? Манекен? Один из «детей»? Кто-то другой, кого я здесь пока не встречал? Теперь уже не узнать.

Тамара и Индиго сидели там же и в тех же позах, с оружием на коленях. Оба были живы. Просто чудо какое-то, сонно подумал я.

– Не понимаю, как ты уснул, когда там такое творилось, – сказала Тамара.

Неудивительно: она так взвинчена, что не уснула бы при всем желании.

– Ну, я же знал, что вы меня спасете, – отозвался я.

Пальцы ее уцелевшей руки аж побелели на рукояти ножа. Лицо Индиго по-прежнему ничего не выражало, но знакомый опасный блеск в темных блестящих глазах говорил о многом.

Никто не шелохнулся, не бросился на меня. Никто даже ничего не сказал.

Что ж. В отличие от них, мой внутренний бес молчать не собирался.

Откашлявшись, я спросил:

– Так, может быть, мы втроем сумеем договориться?

41. Три чужака