Зеленая гелевая ручка - Элой Морено

Ах, ну вот же она, – и достал синюю папку с двумя листками бумаги внутри. – Итак, посмотрим. Я постараюсь быть краток: после нескольких не возымевших результата предупреждений, касающихся поведения Хавьера Гомеса, после трех уведомлений, указывающих на явное отсутствие пунктуальности и уважения к правилам компании…

Его театральная постановка растянулась минуты на три, и он, наконец, спросил:

– Хотите что-нибудь добавить?

– Только то, что, несмотря на его утренние опоздания, он всегда выполнял работу в срок и отрабатывал это время в обеденный перерыв или после работы.

– А мне все равно. Вы меня понимаете? Мне плевать. Его непунктуальность является в глазах компании серьезным проступком, но за это он постоянно оставался безнаказанным. Разве ваши товарищи не имеют такого же права опаздывать? Может, он чем-то лучше вас или любого из ваших коллег?

И тут, сам того не желая, а может, и наоборот, он закричал на меня. И я угодил в ловушку. Виной тому были не крики, к чему все давно привыкли, а его лицо, в котором читалась безграничная власть. Бывают случаи, когда люди теряют контроль над собой и ничего уже не могут с этим поделать.

– Может быть, Эстрелла чем-то лучше меня или моих коллег? – крикнул я ему в лицо. Но как только слова слетели с моих уст, я понял, что допустил серьезную ошибку.

И доказательством тому стала воцарившаяся тишина. Это было, несомненно, мое поражение, пусть и маленький, но провал. Он жаждал моего самоубийства на камеру: признания в том, что мне известно что-то такое, что я никогда не должен был знать. К собственной радости, я сдержался и больше не сказал ни слова.

– Ну, Эстрелла – это отдельный случай, поэтому у нее свои условия труда и своя зарплата… – тут он замолчал, выжидая, чем я буду парировать. Но я устоял. – В любом случае я думаю, что все это не ваша забота.

– Так тогда и не сравнивайте, потому что не все мы тут равны! – крикнул я ему.

– Безусловно, – и снова его властная улыбка. – Вы совсем не похожи на меня.

Он бросал вызов за вызовом, испытывая мое терпение. В действительности, кроме презервативов, пластикового стакана с фиолетовой помадой и привлекательной секретарши, у меня на него ничего больше не было. Он знал, что я безоружен.

– Нет, к счастью, я совсем не похож на вас, – мне уже было нечего терять, мне было уже все равно, потому что было жутко обидно и больно за Хави…

– Что вы имеете в виду? – продолжал он провоцировать меня.

– Только то, что меньше всего на свете мне хотелось бы походить на вас, – сказал я, глядя ему прямо в лицо.

Может, это было из-за увольнения Хави, может, из-за поведения Рафы – из-за упаковки презервативов, которую он демонстративно выложил передо мной на стол, может, из-за его жены или из зависти, я не знаю, но впервые в жизни я наслаждался тем, что причинял боль другому.

– А вы думаете, что мне хотелось бы походить на вас, ничтожество? – начались оскорбления. Я довел его до белого каления, зная, что за моей спиной осталась открытой дверь.

– Вы хоть знаете значение слова «ничтожество»? Ничтожество – это никчемный, бессодержательный человек. И знаете, как пишется слово «бессодержательный»? Оно пишется через «о». И знаете ли вы, дон Рафаэль, насколько это режет глаз, когда мы получаем от вас по электронной почте письма с кучей орфографических ошибок? Как можно быть настолько безграмотным и даже не замечать этого? – я тоже умел оскорблять. – И кстати, увольнять… Увольнять кого-то, как вы только что сделали, тоже пишется через «о». Этому детей учат еще в школе.

Я подписал себе смертный приговор. Я понял это сразу, как только перестал говорить, как только увидел, что он даже не в состоянии подобрать слова. Я встретился с быком, рвущимся протаранить меня, с человеком, желающим покончить со мной и не подозревающим, что это был и его конец тоже. Снаружи было полно свидетелей, и не все были похожи на него.

Он сдержался, хотя я прекрасно видел, чего ему это стоило. Камера, безусловно, все записывала. Дверь была открыта настежь, равно как и раны его самолюбия.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул мне. – Убирайтесь отсюда, идиот!

– Ничего другого я от вас и не ожидал, – и, продолжая обращаться к нему на «вы», я попрощался.

Мы оба встали, наши тела двинулись навстречу друг другу. И когда наши взгляды встретились, голосом, пропитанным яростью, он тихо зашипел.

– Как долго, по-твоему, продлится твой брак? – спросил он и улыбнулся.

Я ушел, растерянный, не сводя с него глаз. «Как долго, по-твоему, продлится твой брак?» Что это вообще значило?

* * *

В ту среду я не стал дожидаться сеньору Луизу. Впервые за долгое время мне просто хотелось поскорее вернуться домой.

Я не разговаривал с Сарой, не разговаривал ни с кем, не звонил Хави, просто ушел в положенное время: пробил пропуск и исчез. В каком-то смысле я одержал над ним небольшую победу.

От возвращения домой я не ждал ничего необычного.

И вместо того, чтобы рассказать Реби о своем плане, мы с ней поссорились.

Я пришел расстроенный, она была подавлена. Мы даже не стали сдерживаться. Это была серьезная, мучительная, причиняющая физическую боль ссора. Она отличалась от ссор влюбленных, потому что в ней больше не было места сожалению, страху потерять друг друга, слезам в подушку и признанию вины. Нет, она не была ссорой влюбленных.

Отличалась она и причинами. Их попросту не было. Теперь любая глупость могла разлучить нас навсегда. Порожденная взаимной усталостью, любая ссора стояла между нами и каждый раз приводила к более ожесточенным столкновениям.

– У нас ничего нет на ужин? – спросил я, глядя на нее, лежащую на диване.

– Нет, – ответила она, даже не поворачиваясь в мою сторону, не обращая на меня внимания.

– А каннеллони где? Вчера оставалось, по крайней мере, четыре штуки, – злобно поинтересовался я.

– Я их съела, потому как ты всегда приходишь поздно, – ответила она, продолжая смотреть телевизор и едва смотря на меня.

– Ты ничего мне не оставила? – крикнул я на нее.

– Нет! Отстань от меня!

Меня задела не столько эта фраза, сколько ее тон.

– Отстану, когда захочу! – крикнул я.

– Заткнись уже, ты мешаешь мне смотреть телевизор! – и это «заткнись» было насквозь пропитано ядом.

– Сама заткнись, дура! – первое оскорбление.

– Сам дурак! – и снова уставилась в телевизор.

Я подошел к столу, взял пульт и выключил его.

– Что ты делаешь, идиот?! – крикнула она, поднимаясь и стараясь схватить меня