Искатель. 1974. Выпуск №3 - Николай Коротеев

— …На этой стадии следствия нам снова пришлось обратиться к досье другаря Тихонова… — громко сказал Ангел, и его голос вывел меня из задумчивости, — Ангел перешел к изложению эпизода с Сытниковым.

— Сначала Костелли не хотел говорить о цели своего визита в Москву, — докладывал Ангел. — Туризм, и все. Мы прочитали ему показания горничной из «Украины», напомнили о поездке в Зареченск, к Сытникову. Убедившись, что нам многое известно, он рассказал забавную историю. Оказывается, Алверсен Ги был племянником баронессы фон Дитц, урожденной графини Шмальбах. Когда баронесса сочла нужным огласить свое завещание, Алверсен с удивлением обнаружил в числе сонаследников Аристарха Сытникова. Баронесса объяснила, что Сытников был преданным другом ее покойного супруга, он разделил с ним горечь военного поражения 1945 года и смертную тоску судебного процесса 1946-го. Но перед тем, в Харбине, военная судьба ненадолго развела друзей: Сытников с несколькими белогвардейцами направлялся в глубь Маньчжурии, а фон Дитц, больной воспалением легких, вынужден был остаться. В критический момент, опасаясь ареста, фон Дитц передал Сытникову на сохранение шкатулку со своими ценными бумагами — акциями нескольких европейских коммерческих предприятий и грамотами на родовые поместья в Тульской и Смоленской губерниях. В той же шкатулке была и звезда от ордена Александра Невского. Крест — вторая часть ордена — по прихоти случая остался у баронессы, в Америке… Дальнейшее известно: Сытников был арестован и предан суду вместе с фон Дитцем.

Узнав все это, Алверсен Ги выпросил у тетушки крест покойного генерала — так, на всякий случай. Позже, находясь в Болгарии и испытывая постоянные финансовые затруднения, Алверсен решил поискать свое счастье в шкатулке фон Дитца. А вдруг сохранились акции каких-то действующих предприятий, чем черт не шутит?! Алверсен знал адрес Сытникова, который к тому времени принял наследство баронессы, и надумал в разговоре с ним использовать крест как своеобразный пароль. Заодно имело смысл выяснить: нельзя ли завязать с Сытниковым какую-либо взаимовыгодную комбинацию — например, обмен «златарского товара» на меха или что-нибудь в этом роде. Поездку поручили Костелли: у него были наиболее надежные документы, а, кроме того, один из всей компании, он мог связать хотя бы несколько слов по-русски… Ну, чем кончилось все предприятие — вы, другари, не без вмешательства Батона узнали еще раньше, чем мы…

Ангел остановился в гостинице «Ленинградская». За день мы здорово оба умаялись и решили здесь же, в ресторане, поужинать. Вошли в зал, и я невольно посмотрел в угол, туда, где стоял под огромной вазой столик, за которым незапамятно давно, почти месяц назад, я ел свой ночной борщ и разговаривал с Леной. Стол и сейчас был свободен.

— Идем, вон там сядем, — позвал я Ангела.

Он засмеялся:

— Не боишься, что ваза может на нас упасть?

— Проверено, — буркнул я. — Мне тут сидеть уж доводилось…

Да, доводилось, и, хоть тогда я сидел здесь не со старым «кримкой» Ангелом, с которым, помимо всего, мы еще соединены и одним делом, а был я здесь с женщиной, самой желанной и самой недоступной мне на этом свете, мы и тогда говорили — долго, изнурительно много — о работе. И не понять мне: благословение это или наваждение, но ведь было же о чем нам вспомнить с Ангелом за те восемь лет, что мы не виделись, а все равно разговор, будто насаженный на ось, делал небольшой круг и возвращался к «златарям», к Батону, итальянцам, и ничего, наверное, с этим нельзя было поделать, потому что бытие наше невольно стало частью или формой нашей работы, и мы не можем приказать себе не думать о Костелли или о Батоне…

— …Он был старый известный лекарь, гинеколог, — рассказывал Ангел, и в глазах его мелькали хитрые, ехидные искорки, — и «златари» знали, что у него должны быть деньги. Подкараулили, когда лекарь уехал со своей женщиной за город, и обчистили их апартаменты как только смогли. Приезжаем мы к ним, женщина гинеколога в обмороке, он ее приводит в чувство, а сам испуганный, бледный. «Что вы, — спрашиваю, — так переживаете, много имущества взяли?» Он рукой махнул. «Что, — говорит, — мне имущество, я еще, — говорит, — столько же заработаю, мне женщину жалко…» А жена приходит в себя, открывает глаза и кричит: «Се-эйф, о-о-о, умираю, сейф в стене! О-о-о, смерть моя!..» Посмотрели сейф, весь он был исцарапан, ручки согнуты, замок изуродован, дверца не открывается. «Там было что-нибудь ценное, мадам?» — спрашивает эксперт. «Что-нибудь ценное?!! — вопит дама. — Там не «что-нибудь», там было все мое наследство!!» Это при живом-то муже, а? Эксперт открывает сейф, женщина стонет, а муж уговаривает: «Милая, успокойся, да перестань же, здесь посторонние…»

Чего-то мы выпивали, ели не спеша, иногда Ангел принимался мурлыкать свою любимую песенку «…Една целувка ми дай», а я размышлял о том, что жена гинеколога, наверное, в чем-то главном не лучше «златарей», «лишивших ее наследства», потом мне вспомнился профессор Обнорский, расплатившийся звездой за остатки семейного благополучия, и совсем уж некстати представились мне дымно-желтые подсолнухи-пальмы с картины, и я устало подумал, что не в силах вобрать в себя, понять и осмыслить весь, этот калейдоскоп людей и поступков, плохих и хороших, и таких невообразимо, невероятно разных, натуго перетянутых, скрученных, переплетенных незримыми нитями, и никогда, никто, пока мир стоять будет, не сможет распутать всех узлов, которыми люди сознательно или невольно связались друг с другом…

Глава 34. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ВОР ЛЕХА ДЕДУШКИН ПО КЛИЧКЕ «БАТОН»

На столе лежали объедки, пустые бутылки. Что-то липкое разлилось по клеенке. Угарный смрад старых окурков и невыветрившегося табачного дыма.

Стоят часы. Нет времени. Небо как саван. Прохожих мало, наверное, сейчас утро.

Здесь тяжело дышать, все замкнуто, закрыто, тесно, как в гробу. Надо на улицу идти, на волю. Скоро день настанет, скоро откроются магазины, кафе, можно будет опохмелиться, мандраж мой уймется маленько, успокоюсь.

Деньги надо взять с собой, неизвестно, попаду ли я сюда опять, отсюда меня Зосина мамуська как раз в уголовку сдаст с рук на руки.

Пистолет — вот моя надежда последняя.

Вышел на улицу, и сразу заморосил мелкий поганый дождик. Недалеко от метро увидел на столбе часы — пятнадцать минут шестого. Скоро трамваи пойдут. Поеду-ка я в центр. А что там делать? И, вообще, почему я из дома ушел? Я что-то хотел сделать, а сейчас уже не помню…

На трамвайной остановке ждали несколько человек. Я попросил у какого-то работяги закурить. Он достал из кармана пачку «Памира»: