Пурга - Вениамин Колыхалов

С первого дня рождения жеребенка Пурга мучилась от сознания, что не может взглянуть на него. Природа требовала от матери вылизывать малыша — и она старательно, до устали языка, счищала теплую слизь. Природа требовала приучить появленца на свет безошибочно находить вымя — и этой нетрудной науке он обучился. Природа требовала пригляда за жеребенком — и слепая мать, призвав на помощь инстинкт, оберегала его, навсегда выпущенного из поля зрения. Судьба затмила это важное поле, все колхозные пажити.

Задождило. Косохлестные, подстегнутые ветрами дожди проходят быстро. Сейчас сыпался долгий и нудный ситничек.

Председатель щелкал по стеклу барометра. Стрелка замерла на «ясно», не собираясь покидать чужую позицию.

— Стучи, не стучи, Сергеич, мокропогодица с недельку продержится. — Дедушка Платон пробарабанил козонками пальцев по груди. — Она не соврет.

— Не дымит переложенная в клубе печь?

— Чего ей дымить? Тяга хорошая, с присвистом. Сегодня на ферме начну перекладывать. Кирпич мировой — жар держит.

— Скажи, Платон, чего ты в жизни не умеешь делать?

— Смертушку отдалить не смогу. Не обучен.

— Поднатужься и живи. Ты для колхоза — клад. Нам его не хочется в землю зарывать… По погоде и мысли идут какие-то смертельные. Расслабиться нельзя. В середине сентября отправка в район баржи с зерном.

— Успеем с этакой погодушкой?

— Сушить снопы будем в овине. Ночью молотить. Армия без хлеба — винтовка без патронов. Сам же любишь повторять поговорку: с сытым брюхом и окоп — дворец. В Томске идет формирование стрелковой дивизии. Сибиряки белку в глаз бьют, по фашистской башке тем более промах не сделают… Варька моя на фронт рвется. В санитарки. Медицинскими книгами обложилась. Изучает. Налегает на полевую хирургию. Говорю дочке: у нас своих полевых и луговых операций хватает: посевная, уход за посевами, сенокос, жатва. Хлеб пот любит.

— Добавь — овес, лен, турнепс, свекла.

— Главное — хлеб. Есть раны огнестрельные, осколочные, штыковые. В какой разряд, Платон, отнести нашу, вечно ноющую рану о колхозном урожае? Хлебная рана вот тут, в сердце. Начинает она кровоточить с самого сева. Лекарство от нее одно — снятый с корня и обмолоченный хлебушко.

— Такая погода калечит душу.

— Нарымский край милосерднее сроду не был. Постоянно с боем берем сено, зерно, лес… Пусть дочка не рвется на огненный фронт. Мать, умирая от чахотки, просила беречь Вареньку. Вот бережем с Серафимушкой восьмой годок… Спрашивают меня как-то в земельном отделе: не надоело вдовцом горемычничать? За тебя любая пойдет… К чему она, любая-то?! Пшеница и та не любой земле колосьями поет.

— В наших Бродах на молодых мор какой-то. Сердечники, легочники. Болотья кругом, можно их повинить. Тогда почему мы — старичье — векуем? Просмолились, просушились, задубели. Нам уже с погоста давно чалку подают. Никак зацепить не могут. Ты меня кладом назвал. Я пече-клад. Научу Захара и сынка твоего жаровые ходы прокладывать, дымоходы, отдушины — авось, пригодится. Печь дышать должна ровно, без сбоев. Знавал мастеров-секретников, охочих до всяких фокусов. То вой трубе подпустят. То печь огнем чихать начнет: дверца настежь, из поддувала пепел летит. Не сойдется печник с хозяином в цене на кладку — вот и куролесит, подпускает порчу. Волей-неволей раскошелишься, доплату выложишь.

— Твои печи без секрета? Я ведь больше положенного на трудодень не могу дать.

— И на том спасибо. Не из своего сусека отоварку производишь. Советую тебе: пока непогодь давит, турнепсом надо заняться. Червь поточить может. Убрать его, просушить — и забота с плеч.

— Осенью не знаешь, какую заботушку первой за бок хватать.

— Придется имать по две разом — утренники холодные пошли. Нынче зима-кума на гостеванье рано пожалует.

— Долгая гостья, но не привередливая: по распутице притопает.

— За зерном та же баржонка-разлучница придет, что мужиков и лошадей увезла?

Председатель кивнул утвердительно.

Подошел дождебойный, ветреный сентябрь. Разлучница уже стояла на привычном месте, терпеливо ждала важный груз. Молотьба шла круглую ночь. Мальчишки охапками оттаскивали солому, умудряясь спать на ходу, как пехотинцы в долгом изнурительном походе. В пыльный омут молотильных барабанов ныряли снопы. Их с грохотом тащило, терло, мяло, выколачивало золотую зернь. От толстого слоя налипшей мякины потные лица казались упитанными, трудно узнаваемыми. Не раз Варя окликала ошибочно вместо Захара брата. Он ухарским свистом заставлял друга обернуться.

Захар брал пучок теплой изжульканной соломы, проверял чистоту обмолота. Оставался доволен. Зиновия и Серафима зашивали дырявые мешки, насаживали заплаты, готовили вязки.

— Нам, Зиновеюшка, саваны шить пора, себя затаривать — не мешками хлебными заниматься.

— К зиме это поделье прибережем.

— Не хочу в зимушку умирать: заступ землицу не оборет.

— Вспомни, Серафимушка, стонуха ты этакая, сколько годочков подряд в отход гробный собираешься?

— Надо говорить: в мир загробный.

— Не бойсь, помимо гроба не положат. Старые ворота скрипят, да не падают. Живи, не тужи о саване. Нам туда, — старушка ткнула пальцем в земляной пол овина, — никто весточку о победе не принесет. Туто-ка услышать хочется. Яшеньку дождусь.

— О смерти Ксюши не сообщили?

— К чему? Беда голову отуманит. Печаль-измука на пулю вражью натолкнет. Придет с войны Яшенька — доставит радость в дом. Перемешается она с известием о смерти жены — не так горько душе будет.

Возили хлеб на восьми подводах. Пурга двинулась к Васюгану первой.

Мешки на баржу заносили по тем же сходням, по которым вводили лошадей. Платон стоял возле тележной грядки, поглаживая тугой бок куля.

— Прощаешься? — Тютюнников взвалил на плечи тяжелую ношу.

— Думку думаю: пусть бы этот хлебушко наших мужиков попотчевал.

— Найдутся едоки. Армий много. Не угадаешь, на чей зуб большебродский ломоть попадет.

— Все от нас, все от нас везут, — сокрушалась Серафима, наблюдая за сыном, переступающим по сходням мелкими шагами.

— Погоди, мать, — успокоил Платон, — дай стране от беды оклематься. Мы тут, в тайге, считай, запазушную жизнь ведем. Выдюжим. Знай, у солдата брюхо хорошо урчать умеет. На войне его первая родственница — кухня полевая. Поешь крепенько, и винтовка — не теща.

Старик подсобил забросить на плечи счетовода Гаврилина залатанный мешок. Из-под него юркнула крупная мышь, сиганула на песок. Мальчишки за ней.

— Хотела нахлебница из деревни деру дать. — Платон сложил руки на груди. — Думала: в колхозном амбаре ничего не останется. Ошиблась. На трудодень зерно и турнепс дадут.