Повесть о лейтенанте Пятницком - Анатолий Трофимов

Туго было со временем. Все же в полдень вырвался из артмастерской, чтобы кое-что сверх запланированного сделать. Три письма написал родным погибших, в медпункт сбегал окалину из глаза убрать.

Алеха Шимбуев, вернувшийся со склада ГСМ, куда ездил с Коломийцем получать горючее, прибежал к Пятницкому с потрясшей его новостью.

- Товарищ комбат, в те хаты немцы заселились! - ошеломленно сообщил он.- Старики, бабы с ребятишками!

- Ну и что из того? - охладил его равнодушием Пятницкий.

- Дык, интересно...

Пятницкий пожал плечами. Что интересного в том, что в дома на отшибе, полуразрушенные и потому оставленные солдатами без внимания, немецкое население вернулось? Подумал так и понял: весть и для него любопытная, и тут же побеспокоился о собаке. Может, хозяева заявились, а нет - кому другому песика оставить. Не велика беда, если отлучится на короткое время.

Шимбуев беспокойно ждал, что решит комбат. Пятницкий сказал:

- Сходи за Комкой, прихвати у старшины булку хлеба.

Шимбуев скособочил голову - чего это комбат удумал? - спросил:

- Немцев, что ли, кормить?

- Иди и делай, что сказано,- насупился Пятницкий.

По дороге к старшине, когда остался один, Алеха бурчал:

- Я бы накормил их чем... Нашел бы чем...

Комка шел без поводка. Роман с огорчением подумал: узнает кого - сразу убежит. Пес кружился в придорожных кустах, побегал за рано отогревшейся бабочкой-крапивницей, игриво полаял в чью-то нору, поскреб ее лапами.

Ближний дом, множество раз продырявленный войной, был пуст, из второго пулей вылетела девчонка лет восьми. Оглядываясь, насмерть перепуганная, она скрылась в сарае. Это было длинное строение из кирпичей, связанных бревнами-крестовинами, напоминавшее наши амбары. Оно уцелело более других. Только пробоина под стрехой, да черепица кое-где пообсыпалась.

Как амбар по-ихнему? Шуппен, кажется. Нет, шуппен - сарай вроде бы. Амбар как-то иначе. Попытка поворошить свои знания немецкого раздражила Пятницкого. Какие там знания, мусор один!

Вошли в дверь, за которой исчезла девчонка. Хоть и подняла она там тревогу, запереться не посмели. Заскрипела пересохшая дверь, пропустила Пятницкого с Алехой. В помещении с устоявшимся запахом мякины был полумрак. Присмотревшись, Пятницкий раздраженно подумал: зачем приперся? Что тут делать? О чем с ними говорить? Сидят вдоль противоположной стены - на узлах, на чемоданах, на тележках в четыре колеса. Морщинистые, усохшие старики и старухи, в глазах - один смертный ужас. За спинами старух и под тряпьем укрылись ребятишки. И у них на лицах страх взрослых. По той же причине - от страха - нет здесь ни девок, ни женщин молодых. Как же! "Русские иваны насилуют всех, потом расстреливают".

Сказать или не сказать ихнее "гутен таг"? Что-что, а это Роман помнил, на каждом уроке немецкого языка, встречая учительницу, гудел эту фразу в нос. Сказать - вроде бы глупо получится. Экий джентльмен явился! Ладно, если бы после приветствия поговорил о чем. Ведь как рыба молчать будешь. Так что и сейчас помолчи...

Комка, виляя хвостом, подбежал к немчуренку, тот - в рев, так зашелся, вот-вот задохнется. От этого рева немцы еще больше оцепенели. Комка тоже труса сыграл - поджал хвост и вылетел вон.

Небритый, гунявый старик - кожа да кости - поднялся при появлении русских сразу и стоял теперь истуканом. Из столбняка его вывел рев ребенка. Подрожал отвислыми щеками, для начала, как пароль, прошамкал: "Гитлер капут" - и стал тыкать себя пальцем в грудь:

- Русски плен... Говорить кляйн слофф... малё...

Такая покорность, такая угодливость на лимонном дряблом лице - плюнуть хотелось.

- Не знаете, чья это собака? - кивнул Пятницкий на дверь, за которой скрылся Комка.- Кто хозяин? Здесь нет его?

- О, хунд! Наин хозяин. Хаус... Дом ист Шталлупенен.

Эвон откуда! Почти у самой границы с Литвой.

- Чего бежали-то? Геббельс уговорил?

Видно, только Геббельса и понял старик, поспешил на всякий случай, как и от фюрера, откреститься:

- Капут Геббельс. Швайн Геббельс!

Вот это старик! Свиньей назвал Геббельса.

- Голодные, поди? Есть хотите? Брот, киндер, ессен.

Старик испуганно помигал воспаленными веками, втянул черепашью шею.

- Герр оффицир, найн брот... Вир хюнгерн...

Не совался бы ты, Пятницкий, со своим немецким! Этот ветхий пень еще подумает, что ребятишек с хлебом съесть хочешь. Не стал больше Роман искушать себя немецким языком, взял у Шимбуева из-под мышки буханку, сунул старику в руки.

- Детей покормите. Киндер, ферштейн? - порубил ладонью воздух на части, потыкал пальцем на ребятишек, дескать, на них поделить надо. Резко повернулся и, зло возбужденный, вышел. С отвращением вспомнил свою школу. Несправедливо, конечно,- всю школу, но кое-что в ней иного и не заслуживает. С бешенством спросил Шимбуева:

- Алеха, здорово я по-немецки говорю?

- Да уж куда с добром,- с подозрительной интонацией ответил Шимбуев.

- Ты что, в способностях комбата сомневаешься? Так слушай: перфект, имперфект, плюсквамперфект, номинатив, аккузатив... Во, а ты...

- Ну и поговорили бы. Чего вас из сарая как ветром выдуло?

- Страсть какой ты невоспитанный. Не веришь, грубишь начальству...

Довольный, что сумел задеть лейтенанта, Шимбуев кривил губы в усмешке. Пятницкий все еще не мог успокоиться, шел быстро и рассерженно. Подумать только, с пятого класса немецкий язык учил, по два часа в шестидневку, да домой задавали. Сколько же это получается? Имперфект, генитив... Подавились бы этими спряжениями да склонениями. Десять слов к уроку! Назубок! Под страхом исключения из школы! И не надо бы ничего больше. Без спряжения, в одном падеже. Умный поймет, а с дураком и говорить нечего. Через шесть лет... Подсчитал, сколько учебных часов в году, умножил на шесть, повернулся к Шимбуеву.

- Алеха, таблицу умножения помнишь?

Шимбуев даже остановился.

- Комбат, я уже думал однажды, что у вас клепка выпала, больно вопросы-то... Как с печки шлепнулись.

- Помнишь или нет?

- На хрена мне таблица, без нее сосчитаю.

- Тогда считай: шесть раз по восемьдесят одному, да на десять умножить.

- Четыре тысячи восемьсот шестьдесят,- без промедления отчеканил Шимбуев.

Пятницкий подозрительно посмотрел на Шимбуева, наморщил лоб, проверил подсчет.

- Точно. Ты это как так?

- А я знаю? Сосчиталось, и все.

- Ты кто? Пифагор? Лобачевский? Софья Ковалевская?

- Честное слово, комбат, у вас с головой неладно. Бабу еще приплел. Шимбуев я! - ухмылялся Алеха.

- Странно... Зря тебя из училища под зад коленом... Ладно, Алеха,отложил Роман свое удивление на потом.- При моей системе обучения я мог бы знать сейчас четыре тысячи восемьсот шестьдесят немецких слов, а я не знаю. И плюсквамперфект ни в зуб ногой... Дурак дураком перед этим плешивым пнем. Срамота!