Клеопатра - Пьер Декс

Единственные сведения, почерпнутые нами о приготовлениях к кампании против Октавиана и Рима, исходят все из того же «Жизнеописания Антония» Плутарха: послушавшись советов Домиция Агенобарба, старого помпеянского пирата, ставшего другом и союзником Антония (консулом на 33 год в Риме), Антоний велел Клеопатре отправляться в Египет и дожидаться там исхода войны. Клеопатра меж тем, согласно все тому же Плутарху, взяла на себя снаряжение четверти флота для своего супруга, истратив на это двадцать тысяч талантов, а также обеспечила продовольствием и оружием всю армию Антония. «Опасаясь, как бы Октавия снова не примирила враждующих, — продолжает Плутарх, — царица, подкупивши Канидия (военачальник из свиты Антония. — Авт.) большою суммою денег, велела ему сказать Антонию, что, прежде всего несправедливо силою держать вдали от военных действий женщину, которая столь многим пожертвовала для этой войны, а затем, вредно лишать мужества египтян, составляющих значительную долю морских сил»[51].

Главное тут не в сообщении о том, что Антоний дал себя убедить Клеопатре, ибо и так «все должно было устроиться наивыгоднейшим для Цезаря (то есть Октавиана) образом», а главное в том, что Плутарх невольно выдает здесь свою сокровенную мысль: Клеопатра, пусть она даже примет участие в войне и будет препятствовать Антонию тайно договориться с Октавианом и Октавией, все равно ничего не добьется. Клеопатра платит, снабжает продовольствием армию, снаряжает флот, но достаточно консулу из Рима дать Антонию совет обойтись без нее, как тот готов идти навстречу. Как ни перестраивай тексты, как ни толкуй их по своему усмотрению, не Клеопатра определяет ход событий, все решает Антоний. Клеопатра в двойственном положении: она не желает, чтоб военные действия разворачивались без ее участия, и в то же время даже под угрозой отстранения от дел не может отказать Антонию в помощи, ибо результатом тогда будет новый компромисс Антоний — Октавиан — Октавия, тем более опасный, что действия Антония тесней сопрягаются с ее судьбой, с ее династией, нежели в ту пору, когда был заключен договор в Брундизии и было объявлено о браке Антония с Октавией.

Клеопатра, конечно, сознавала, что, беря на себя наряду с Антонием руководство войной, она тем самым оказывает ему дурную услугу, но из двух зол ей приходилось выбирать меньшее, она оборонялась от любого покушения на свой престиж, от малейшей попытки отодвинуть ее в тень, оберегала себя от легкой трещинки в отношениях с Антонием и прежде всего от разлуки, ибо, если она наступит, всякие там Ироды, все эти бдительные, тайные приспешники Октавиана тотчас примутся за дело, чтобы вбить клин между нею и Антонием. Это последнее испытание.

Чета Антоний — Клеопатра существует постольку, поскольку обстоятельства делают их союзниками и поскольку Клеопатра зорко охраняет интересы обоих.

А в Риме в конце 33 года триумвират испускает последнее дыхание, сторонники обеих партий начинают четвертый акт трагедии. Консулы, друзья Антония, вступают в должность на 32 год и Созий пользуется этим, сообщая сенату, что Антоний готов сложить с себя военные полномочия, если Октавиан последует его примеру. Намеренно отсутствующий на заседании Октавиан созывает вскоре сенат с умыслом ответить на вызов соперника и приводит с собой такое количество вооруженных приспешников, что оба консула и явные приверженцы Антония покидают без проволочки Рим и отправляются на судах в Брундизий с намерением присоединиться к своему патрону.

И тогда Октавиан обрушился на Клеопатру, утверждая, что она намеревалась покорить Рим и распоряжаться на Капитолии; одновременно он объявил: всем, кто желает стать на сторону Антония, он не станет чинить никаких препятствий. Четыреста сенаторов воспользовались предоставленной возможностью. В те самые дни два собутыльника Антония проделали путь в обратном направлении, понарассказав — и в этом можно не сомневаться — чистейшей воды ужасы про Антония и Клеопатру.

Хотя оба лагеря готовились к схватке, военные действия еще не начались. В эти первые месяцы 32 года поход Антония превращается в увеселительную прогулку. Антоний созвал весь свой двор, царей, царьков и прочих владетелей на Самос. Туда прибывают царь Верхней Киликии Таркондимот, царь Каппадокии Архелай, обязанный престолом чарам своей матери Глафиры, а также Филадельф, Аминт, Дейотар и прочие цари Малой Азии, царь Коммагены Митридат и, наконец, Богуд, тот самый мавретанский царь, чья супруга так приглянулась когда-то Юлию Цезарю. Были там и другие властители. Осторожный и дальновидный Ирод не торопился, он ограничился тем, что послал войско. На Самос созвали также актеров, фокусников, кифаредов и прочих музыкантов. Нетрудно себе вообразить, каков был концерт. Каждый старался превзойти соседа пышностью праздника и приятной изобретательностью, дни текли в атмосфере всеобщей беззаботности, весьма похожей на ту, какая существовала в путешествии, устроенном Антонием после победы при Филиппах.

Затем Антоний перенес свой двор с Самоса в Афины. И тут Плутарх сообщает: «Ревнуя к почестям, которые город оказал Октавии, — афиняне горячо полюбили супругу Антония, — Клеопатра щедрыми подарками старалась приобрести благосклонность народа. Назначив почести и Клеопатре, афиняне отправили к ней домой послов с постановлением Собрания, и одним из этих послов был Антоний — в качестве афинского гражданина; он произнес и речь от имени города. В Рим он послал своих людей с приказом выдворить Октавию из его дома…»[52].

Эта связь между событиями или, вернее, отсутствие всякой связи в рассказе Плутарха говорит о многом. Военные действия пока не начались. Может показаться, что это был еще один вызов со стороны Клеопатры, на самом же деле она лишь стремилась воспрепятствовать заключению компромисса. Однако любое действие с ее стороны давало Октавиану основание представить ее вдохновительницей военной кампании, зачинщицей гражданской смуты. Таким образом он влиял на сторонников Антония, настраивая их против Клеопатры.

Кольцо все тесней смыкалось вокруг царицы, но она была не в силах противодействовать. Единственный возможный для нее выход — не воевать. И в этом, вероятно, — причина пассивности Антония в 32 году. Но если бы даже Антонин ограничился демонстрацией силы — что он, впрочем, и сделал, — если бы даже его удовлетворил некий modus vivendi[53] в конце этого года, то все равно триумвират вот-вот уже распадется, и теперь не кто иной, как Октавиан, жаждет войны. Он использовал промедление Антония для подготовки. Он тем более хочет войны, что ощутил свою силу. К тому моменту, когда Антоний уже собрал войска, у Октавиана еще ничего не было готово. Реквизиции и налоги, к которым он вынужден был прибегнуть, возбудили в Италии величайшее недовольство, вся страна была в волнении. «Поэтому, — пишет Плутарх, — одной из величайших ошибок Антония считают промедление: он дал Цезарю время приготовиться, а волнениям — улечься, ибо пока шли взыскания, люди негодовали, но, заплатив, успокоились»[54].