Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

– Остановись! – неожиданно приказала Сантэн. Когда они поднялись на крышу «даймлера» и посмотрели вперед, Шаса удивился:

– Что это, мама?

– Разве ты не видишь, chеri? – Она показала. – Вон там! Над горизонтом.

Что-то плыло в небе, еле различимое и неземное.

– Оно стоит в небе! – воскликнул Шаса, разглядев наконец.

– Гора, плывущая в небе, – прошептала Сантэн. Всякий раз при виде этого чуда она дивилась и пленялась им, как в первый раз. – Место Всей Жизни.

Название горы она произнесла по-бушменски.

Они поехали дальше. Очертания горы ставились все более четкими и превратились в крутые горные хребты, разделенные лесными массивами деревьев мопани. Местами в хребты вторгались глубокие ущелья. На других участках высокие горы, поросшие яркими лишайниками, сапфирово-желтыми, зелеными и оранжевыми, оставались монолитными.

Под одним из крутых массивов находилась шахта Х’ани. От такого соседства здания казались незначительными, неуместными.

Сантэн просила Твентимен-Джонса сделать эти строения как можно менее заметными, конечно, не в ущерб производительности, но он сумел выполнить ее указания только до определенной степени. Обнесенные изгородями поселки черных рабочих и участки для выдерживания породы занимали обширные площади, а стальные башни с подъемниками промывочного оборудования поднимались высоко, как нефтяные вышки.

Однако причиной наибольших разрушений стали прожорливые паровые котлы, которые, как Сатана в аду, постоянно требовали горючее. Чтобы утолить этот голод, пришлось вырубать леса в долинах, и на месте высоких деревьев с серой корой теперь рос неряшливый, невзрачный подлесок.

Когда они выбрались из пыльного «даймлера» перед административным зданием с тростниковой крышей, их ждал Твентимен-Джонс.

– Поездка прошла хорошо, миссис Кортни? – спросил он, мрачный от радости. – Вы, наверно, захотите отдохнуть и помыться.

– Вы сами отлично все знаете, доктор Твентимен-Джонс. Давайте работать.

Сантэн по широкой веранде прошла в свой кабинет.

– Садись рядом, – приказала она Шасе, занимая свое место за столом из ценной древесины.

Начали с отчетов о добыче, потом перешли к расходам; Шаса пытался следить за быстрым перечислением данных и удивлялся, как мама может так быстро меняться; теперь она не походила на ту его спутницу, которая накануне прыгала, подражая скачущим сернобыкам.

– Шаса, какова будет стоимость карата при средней добыче двадцать три карата в партии руды? – Она задала вопрос внезапно и, когда он замялся, нахмурилась. – Сейчас не время мечтать. – Чтобы подчеркнуть свое недовольство, мать повернулась к Шасе плечом. – Хорошо, доктор Твентимен-Джонс, сегодня мы достаточно долго избегали неприятного. Подумаем, на чем можно сэкономить, чтобы уложиться в урезанную квоту и все же заставить шахту Х’ани приносить прибыль.

Уже стемнело, когда Сантэн прервала работу и встала.

– Завтра продолжим.

Она потянулась, как кошка, и повела всех по широкой веранде.

– Шаса, как мы договорились, будет работать с вами. Думаю, ему следует начать с транспортировки.

– Я как раз собирался это предложить, мэм.

– В какое время вы меня ждете? – спросил Шаса.

– Смена начинается в пять, но я думаю, мастер Шаса захочет прийти позже.

Твентимен-Джонс взглянул на Сантэн. Конечно, это был вызов, испытание; она молчала, дожидаясь, чтобы Шаса принял самостоятельное решение. Она видела, как он борется с собой. Сейчас он в том возрасте, когда сон – наркотик и вставать рано – жестокое наказание.

– Я буду у главного участка в четыре тридцать, – сказал он, и Сантэн расслабилась и взяла его за руку.

– Тогда стоит лечь пораньше.

Она повела «даймлер» по улице небольших коттеджей с железными крышами. Здесь жили белые бригадиры, специалисты и их семьи. На шахте Х’ани очень строго соблюдались социальные разграничения. Этот микрокосм отражал состояние молодой нации. Черные рабочие жили в обнесенных оградами охраняемых поселках, где белые оштукатуренные здания напоминали конюшни. Были отдельные, более благоустроенные помещения для черных бригадиров, которым позволялось жить с семьями. Белые специалисты и бригадиры жили в домах у подножия холмов, а управляющие – на склонах; чем выше располагался дом, тем он был больше и тем просторнее лужайки вокруг него.

Они доехали до конца улицы, повернули, и Шаса увидел сидевшую на ступеньках веранды девушку. Когда «даймлер» проезжал мимо, она показала Шасе язык. Шаса не видел ее почти год, и за это время природа произвела в ней разительные перемены. Ноги девушки по-прежнему были босыми, грязными по щиколотку, а волосы спутанными и выгоревшими на солнце, но выцветшая ткань блузки натянулась и не вмещала расцветающие груди. Они торчали, выступая из глубокого разреза, и Шаса заерзал на сиденье: он понял, что за два красных кольца размером с монету, которые он принял за пятна, видны сквозь тонкую ткань блузки.

Ноги девушки стали длиннее, колени теперь не казались узловатыми, и цвет кожи, коричневой на лодыжках, сменяла на внутренней стороне бедер желтоватая белизна сливочного масла. Девушка сидела на краю веранды, широко расставив ноги, так что подол натянулся. Перехватив взгляд Шасы, она еще шире расставила ноги. Нос у нее был курносый, веснушчатый; она наморщила его, улыбнувшись. Улыбка была хитрая и нахальная. Девушка просунула между белыми зубами яркий розовый язык.

Шаса виновато отвел взгляд и уставился прямо вперед сквозь ветровое стекло. Но он во всех подробностях помнил запретные минуты за насосной и покраснел. Он не мог посмотреть на мать. Та глядела вперед на дорогу и как будто ничего не заметила. Шаса почувствовал облегчение, но тут мать сказала:

– Обычная потаскушка. Бросается на все, что носит штаны. Ее отец из тех, кого мы думаем сократить. Мы избавимся от нее раньше, чем она серьезно напакостит себе и нам.

Шаса был уверен, что мать не заметила их быстрого обмена взглядами. Нет, она все видит, подумал он, а потом понял смысл ее слов. Девушку отошлют… он удивился своему ощущению утраты. Внизу живота ощутимо заныло.

– А что с ними будет, мама? – негромко спросил он. – Я хочу сказать – с людьми, которых мы уволим?

Слушая, как мать обсуждает с доктором Твентимен-Джонсом необходимые сокращения, он думал об этом только как о цифрах; но при взгляде на девушку эти цифры обрели плоть. Он вспомнил своего соперника, светловолосого мальчика, и маленькую девочку в лагере безработных, которых видел из окна вагона, и представил себе Аннелизу Бота на месте этой девочки.

– Не знаю, что с ними станет. – Мать сжала губы. – И не думаю, что это должно нас заботить. Этот мир жесток, и каждый должен сам находить в нем путь. Я считаю, что мы должны думать больше о том, что будет, если мы их не уволим.

– Мы понесем убытки.

– Верно, а если мы понесем убытки, нам придется закрыть шахту, и это будет означать, что потеряют работу и все остальные, а не только те немногие, кого мы уволим. И тогда мы пострадаем. Если мы поступим так со всем, что нам принадлежит, в итоге мы все потеряем. Станем такими же, как все остальные. Тебе это больше по душе?

Неожиданно в сознании Шасы возник новый образ. Не светловолосый мальчик стоит у лагеря безработных, а он сам, босой, в грязных, рваных серо-зеленых брюках… он почти почувствовал ночной холод сквозь тонкую рубашку и голодное урчание в животе.

– Нет! – взорвался он и тут же заговорил тише. – Этого я не хочу. – Он вздрогнул, вспоминая образы, вызванные ее словами. – Неужели это случится, мама? Это может случиться? Мы тоже можем обеднеть?

– Можем, chеri. Быстро и жестоко, если не будем настороже каждую минуту. Состояние очень трудно создать, но очень легко потерять.

– Но это произойдет? – настаивал он, вспоминая «Прикосновение Мидаса», свою яхту, и пони для игры в поло, и друзей по школе Бишопа, и виноградники Вельтевредена. Шаса испугался.

– Нет ничего определенного. – Мать взяла его за руку. – Тем и интересна игра жизни. Не будь этого, в нее было бы неинтересно играть. Я не хочу обнищать. Нет! – Она произнесла это так же страстно, как Шаса. – И это не случится, если мы будем умны и смелы.