Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Учеба проходила успешно. Скоро посол начал переводить «Дворянское гнездо» Тургенева, на его столе Алексеев видел свежие номера герценовского «Колокола» — большая приманка для студента, и Бисмарк сам же предложил ему:

— Вы читайте, не стесняйтесь! Я знаю, что «Колокол» в России запрещен, но посольства получают его свободно…

Между учеником и учителем, естественно, возникали откровенные разговоры на политические темы. Об Австрии лучше было молчать: при одном этом имени шрам над губою Бисмарка наливался кровью. Но Алексеев однажды пожелал узнать, что думает посол о России и русском народе.

— Мне, — охотно ответил Бисмарк, — нравится ваша жизнь, кроме дней церковных праздников, когда по Вознесенскому и Гороховой колеблется волна пьяных людей, средь которых не редкость и чиновник с кокардой на фуражке. Но это не главное мое впечатление! Россия будет иметь великое будущее, а народ ее велик и сам по себе… Вы, русские, — добавил он, — очень медленно запрягаете, зато удивительно быстро скачете!

Алексеев однажды употребил слово «германцы» (как собирательное для всех немцев), но сразу же получил отпор:

— Германцы не имеют права так себя называть. Саксонцы, баварцы, мекленбуржцы, ганноверцы… дрянь! Пруссия должна свалить всех в один мешок и завязать узел покрепче, чтобы эта мелкогерманская шушера не вздумала разбежаться…

Все шло замечательно, пока не напоролись, словно на подводный риф, на обычное русское словечко «ничего».

— Как это «ничего»? — не понимал Бисмарк и от своего непонимания просто осатанел.

Сколько ни толковал ему Алексеев, что ничего — это, в общем-то, и есть ничего, не хорошо и не плохо, а так, средне; жить, значит, можно, — Бисмарк продолжал не понимать.

— Ничего — это фикция! — бушевал посол…

Он выплатил Алексееву по рублю за урок.

— Однако, — покраснел студент, — мы ведь договорились, что каждый урок вы оплатите мне в полтора рубля.

— Дорогой коллега! — радушно отвечал Бисмарк, пожимая ему руку. — Верно, что договор был о полутора рублях. Но вы забыли стоимость тех сигар, которыми я угощал вас…

Он заказал себе перстень из серебра, в печатке его было выгравировано странное русское слово — ничего.

В один из дней Бисмарк был в кабинете царя, который вел беседу с Горчаковым; посол напряг слух, понимая, что разговор очень важный — о недоверии к французскому кабинету, о делах Гарибальди и интригах Кавура в Пьемонте… Вдруг Александр II заметил внимание в глазах прусского посла.

— Вы разве меня поняли? — резко спросил он.

Бисмарку пришлось сознаться — да, понял!

— Правда, мне с трудом дается произношение звука «ы». Но я решил осилить даже это варварское звучание…

Горчаков с усмешкой привел слова из немецкого же языка, в которых буква «ь» ближе всего подходит к русскому «ы».

— Значение слов «авось» и «ладно» я освоил, — признался Бисмарк. — Но не понял слово «ничего». Русские при встрече на вопрос о жизни отвечают, что «живут ничего». Сейчас, когда я ехал во дворец, извозчик на повороте вывернул меня на панель, я стал ругаться, а он отряхивал на мне пальто со словами: «Ничего… это ничего». Между тем из словаря я уже выяснил, что «ничего»… ничего, и только!

— Бог мой, — сказал Горчаков, — сопоставьте наше «ничего» с английским выражением never mind: они же тождественны…

Вернувшись домой, Бисмарк хватил себя кулаком по лбу:

— Какой дурак! Зачем мне надо было сознаваться, что я понимаю русскую речь? Сколько б я имел выгод…

Посол любил совершать вечерние моционы по тихим линиям Васильевского острова, где в основном селились немецкие мастеровые, пекари и переплетчики, башмачники и позолотчики, каретники и кондитеры. Однажды он видел, как на улице дрались немцы — Фриц Шиллер колотил Ганса Бауэра.

— Именем короля Пруссии — прекратите!

Но добрые пруссаки продолжали волтузить один другого. Вмешиваться в их драку посол не стал, а кликнул с угла городового, жестом руки указав ему взять обоих в участок.

— А ну! — сказал тот, хватая немцев за цугундеры…

Напрасно драчуны взывали к Бисмарку, что он, сам немец, поступает сейчас «антинемецки», вручая их жалкую судьбу в руки полиции. Посол не внял обличительным воплям. Глядя вослед соотечественникам, которых могуче и властно увлекал «на отсидку» русский полицай, Бисмарк четко сказал себе:

— Кажется, всех немцев только так и можно примирить — полицейскими мерами! Вот посидят оба за одной решеткой, тогда поймут единство национальных идеалов… Ничего!

Последнее слово он произнес уже по-русски.

Война и мир

Иностранцы дружно отмечали, что русский человек был хорошо развит политически; в ресторанах и кондитерских часто возникали горячие споры, даже лавочники в рядах Гостиного двора листали «Голос», который Горчаков сделал громогласным рупором своего министерства. Сейчас Россию больше всего тревожили дела итальянские, и средь прочих тем, близких русскому сердцу, часто поминался далекий апельсиновый рай Пьемонта… В наши дни Пьемонт — промышленная область на севере Италии, откуда разбегаются по миру юркие «фиаты», а раньше, со столицей в Турине, он был Сардинским владением, где королем был Виктор-Эммануил II, а премьером Кавур; итальянский народ верил, что будущая Италия (разрозненная, как и Германия) может собраться лишь вокруг Пьемонта, а папский Рим станет столицей…

Итак, война решена! Горчаков сказал Бисмарку:

— Парижу с Турином предстоит прежде подумать, как сделать Австрию стороной нападающей. Конституция Германского сейма обязывает всех немцев, включая и Пруссию, вставать с оружием на защиту Австрии, если на нее нападают. Но если агрессором становится сама Австрия, немцы могут сидеть дома…

Бисмарк ответил, что Кавур с Наполеоном такие мазурики, которым обвести венских придурков — пара пустяков. И правда: Турин с Парижем