Фантастика 2025-129 - Денис Старый

собственной инициативе разработал и своими силами осуществил его. Все знают, что у тебя есть для этого и способности, и воображение и деньги. Тогда нам придется отречься от тебя. А если все получится — враги никогда тебя не простят.

Я кивнул, хотя перспективочка открывалась более чем веселая. Посмотрел на карту. На тонкие красные линии, что должны были запутать врага. На клочок бумаги с ложью, которая могла спасти империю.

— Когда я должен выехать?

— Завтра, — сказал император. — И запомни — даже Нессельроде не знает всей правды. И ни в коем случае знать не должен.

Свеча догорела, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма.

* * *

Эгейское море пылало на закате, как расплавленное золото, разлитое между островами. Каждый всплеск волны отбрасывал красноватые блики на потрепанные борта русского брига «Язон», чьи паруса, изъеденные солеными ветрами, напоминали крылья гигантской птицы.

Капитан-лейтенант Василий Владимирович Ширинский-Шихматов стоял на корме, его пальцы судорожно сжимали потрепанное письмо, доставленное накануне голубиной почтой. Бумага пахла порохом и морской солью — кто-то из связных сильно рисковал жизнью, чтобы доставить эти строчки на берег и уже оттуда запустить голубя.

«Братья-греки ждут нашего сигнала. Турки уже вырезали половину Халкидики. В Стагире повесили триста человек на городских стенах. Оружие должно быть доставлено к новолунию, иначе…»

Остальное было залито бурыми пятнами, похоже — кровью. Ширинский-Шихматов перевел взгляд на горизонт, где едва виднелся зубчатый силуэт Афин. Где-то там, среди беленых домов и древних руин, умирали и надеялись. Он вспомнил глаза греческого мальчишки, которого подобрали месяц назад в открытом море — ребенок цеплялся за обломок мачты, повторяя одно слово: «Ελευθερία»… Свобода…

— Лейтенант Гурин! — окликнул командир Брига.

За спиной раздался знакомый скрип сапог по мокрому дереву. Лейтенант Гурин, его старший помощник, совсем еще молодой, но уже с наметившейся сединой у висков — следствие многочисленных боев в Архипелаге — вытянулся в струнку.

— Ящики готовы к погрузке, ваше благородие. Только вот… — он сделал паузу, и Ширинский-Шихматов почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Что?

— В бухте замечены турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

Ширинский-Шихматов медленно сложил письмо, пряча его в потайной карман кожаной сумки у пояса. Там же лежал миниатюрный портрет жены — подарок, полученный перед этим походом.

— Тогда будем прорываться ночью. Между Келифосом и Ситонией.

Гурин хотел что-то сказать, но в этот момент с марса раздался крик:

— Парус по правому борту!

И тут же с берега раздался пушечный выстрел. Ширинский-Шихматов поднял подзорную трубу. Облачко порохового дыма медленно рассеивалось в воздухе. Видимо, это был сигнальный залп с турецкого берегового форта.

Выстрелы не повторялись и вскоре южная ночь опустилась на море, как черное покрывало. «Язон» шел без огней, скрипя такелажем. Ширинский-Шихматов стоял на мостике, не сводя глаз с горизонта.

— Вижу огни! — прошептал впередсмотрящий.

Впереди, у входа в бухту, маячили два силуэта — турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

— Готовь абордажные команды, — тихо сказал Ширинский-Шихматов.

— Но, господин капитан-лейтенант, мы же… — начал Гурин.

— Мы не можем повернуть назад.

И в этот момент с борта «Селима» прозвучал выстрел. За ним — второй, третий, четвертый. Канониры явно пристреливались.

— Боевая тревога!

Первый залп картечи пронесся над палубой, срезая ванты. Осколки дерева и металла впивались в плоть.

— Орудия, огонь! — закричал Ширинский-Шихматов.

И «Язон» дрогнул от залпа собственных пушек. Одно ядро угодило прямо в грот-мачту «Селима», и та, с ужасным треском, рухнула за борт, увлекая за собой десяток османских матросов, из тех, что спешно ставили паруса.

В это время, пользуясь попутным ветром, русский бриг вклинился между двумя турецкими фрегатами. Маневр был более чем рискованным, ибо грозил столкновением либо с одним из вражеских судов, либо сразу с обоими. Во всяком случае, враг лишился возможности вести артиллерийский огонь.

— Абордаж! — скомандовал командир русского корабля.

Русские матросы, вооруженные тесаками и пистолетами, прыгали на вражеские палубы турецких фрегатов. Гремели выстрелы, звенели клинки. Сам Ширинский-Шихматов тоже не остался в стороне. Возглавив абордажную группу, что высадилась на «Шахин», с окровавленной саблей в руке, пробивался к шканцам.

Оглушительные звуки ружейной и револьверной стрельбы, звон стали и вопли умирающих людей огласили ночь. Моряки, возглавляемые лейтенантом Гуриным, прорубились сквозь ряды защитников «Селима», сметая их сосвоего пути.

Палуба, скользкая от крови, подрагивала от топота множества ног. Три корабля, опасно кренясь и едва не соприкасаясь бортами, заставляли море бурлить, принимая в себя кровь, стекающую с бортов турецких судов. Схватка с каждой минутой становилась все ожесточеннее исопротивление турок ослабевало.

Вдруг раздался громкий треск, сопровождаемый вспышкой огня — кто-то из русских моряков бросил гранату в крюйт-камеру «Селима». Взрыв потряс корабль, выбрасывая в небо искры и куски горящего дерева.

Охваченные пламенем, мачты трещали, снасти рвались, как гнилые нитки. Османы, осознав, что битва проиграна, принялись беспорядочно сигать за борт, намереваясь вплавь добраться до берега, под защиту гарнизона форта.

Когда рассвело, оба турецких фрегата горели, как факелы. «Язон», изрешеченный ядрами, но непобежденный, входил в бухту Моливос. На берегу уже собрались повстанцы. Их вождь, по фамилии Каратассос, высоко поднял старую византийскую хоругвь.

— Мы привезли вам оружие, — сказал Ширинский-Шихматов, сходя на берег.

— А что мы вам дадим взамен? — спросил Каратассос.

Капитан-лейтенант устало улыбнулся.

— Взамен вы обретете долгожданную свободу.

В этот момент где-то в городе раздался пушечный выстрел. Турки не сдавались, но высоко на холме кто-то уже поднимал сине-белый флаг.

* * *

Почтовая карета подпрыгивала на торцах мощеного камнем шоссе. Весна в Европе приживалась плохо. Снаружи было холодно и сквозь запотевшие стекла кареты едва проглядывали силуэты деревьев, покрытых молодой, но пожухлой от повторяющихся заморозков листвой. Я кутался в подбитое бобровым мехом пальто, но холод проникал даже сквозь толстую ткань — словно сама Европа встречала меня ледяным безразличием.

— Ваше высокопревосходительство, — камердинер Фомка, сидевший напротив, с опаской выглянул в окно. — Впереди таможня. Австрийская.

Я кивнул, доставая из походного бюро паспорт с гербом Российской империи. Документ был подлинным — но кто знает, какие глаза будут его изучать? Карета резко остановилась. За дверцей раздались грубые голоса, говорившие на немецком.

— Papiere!

Я глубоко вдохнул, распахивая дверцу. Передо мной стоял австрийский офицер в вытертой шинели, его обмороженные пальцы нервно теребили темляк шашки. За спиной у него выстроились солдаты с ружьями наперевес — молодые, испуганные мальчишки, видимо, недавно мобилизованные.

— Граф Шабарин, чрезвычайный посланник его