Обратный отсчет: Распад - Токацин

не приглядываясь, но взгляд поневоле зацепился за что-то знакомое, и сармат снова выругался, — перед ним была пульсация «выкачки», выжимающая энергию из накопителя. От той, которую обнаружил он сам, она всё-таки отличалась на пару микрокьюгенов и микросекунд, но менее узнаваемой от этого не становилась.

«А здесь фон гораздо ниже. Они уже не в реакторе. Видимо, им показывают накопитель, работу с ним… Has— sulesh!» — он стиснул зубы. «Чем они слушали⁈ Их прямо носом тыкают в эту пульсацию, в управляющие коды… Что там Айзек молол — „нам такого не говорили“⁈ Ему что, как Гварзе, реактор мозги поджарил?»

Он резко развернулся к двери, но сообразил, что Айзека догонять бесполезно, а связь в экранированном туннеле не сработает. Тяжело вздохнув, он опустился на стул и, положив перед собой руки с закреплёнными на запястьях приборами, тупо смотрел, как мелькают последние строчки. Отображение можно было и отключить — всё равно сейчас не было сил вникать в информацию, но Гедимин его оставил и не выключал устройства, пока мелькание не прекратилось.

«Пульсация „сигмы“… ну естественно, чем ещё всё это добро может управляться?» — он досадливо поморщился. «Мы с Хольгером бились об неё, как об стену. Но мы-то пробирались наугад, вслепую, а эти…»

Он снова включил запись и пролистнул несколько страниц, глядя на графики. Сначала излучение было очень слабым, но не было участка, на котором оно вовсе отсутствовало бы. Три линии шли то параллельно друг другу, то пересекаясь, — «сигма», «омикрон», «гамма».

«Пульсирующее гамма-излучение,» — Гедимин еле слышно хмыкнул. «Что-то новое. Интересно, к чему оно относится… А, эти радиофаги вроде бы им общаются. Это речь… Так, ещё раз проверить тот кусок с накопителем…»

Он добавил на координатную сетку ещё один график, для гамма-излучения, — и, проследив за ним, невесело ухмыльнулся. Через считанные секунды после управляющей пульсации (видимо, применённой к какому-то накопителю) ту же «волну» изобразил график интенсивности гамма-излучения. Неизвестный Куэнн-инженер повторял для «гостей» «вслух» — и Гедимин почти видел, как он пытается показать «на пальцах». Отчего-то в груди заныло, и сармат, досадливо щурясь, прижал к рёбрам кулак. «Так и знал. Когда объясняешь — объясняешь всё… Как Айзек мог это пропустить⁈ Ни он, ни Гварза вроде бы не идиоты…»

Он выключил приборы и несколько секунд сидел неподвижно, угрюмо глядя на свои руки. «Там были какие-то посредники. Переводчики с куэннского… Похоже, это они… не очень понимали, что им говорят. Может, Бронны…» — Гедимин вспомнил бочонки с сингитом и ухмыльнулся. «Тогда понятно. Знают язык, но не терминологию. Может, в их языке и слов-то таких нет. У них там что-нибудь… про сверление деревяшек и волокуши. Мне бы туда, в этот Город Каналов… и лучше без посредников. Побольше бумаги, дозиметр, голопроектор, — и мы договоримся…»

16 февраля 17 года. Земля, Северный Атлантис, Ураниум-Сити

«А вот ещё одна,» — Гедимин провёл пальцем вдоль светящихся зигзагов на экране и записал на исчирканный сверху донизу листок ещё несколько цифр. «Излучение по-прежнему слабое. Какие-то пояснения про накопитель… А, вот дублирующая кривая, — гамма-кванты. Надо же… Этот инженер проговаривает каждый код. Показывает и проговаривает. Может, ещё и на листке рисовал. Контактёры, мать моя пробирка…»

На часах было без пятнадцати десять, — сармат сидел за расшифровкой уже четвёртый час. Он прикинул, сколько экранов осталось, и досадливо сощурился. «Сегодня не закончу. И завтра тоже.»

Процесс шёл медленно; его немного ускорило разбиение ленты на интервалы по пять минут — отдельные экраны, которые сармат мог охватить зрением и более-менее осмыслить. Он отслеживал «сигму», красную черту на графике — где-то ровную, где-то — выписывающую зубцы. Всё, что было похоже на пульсации, он проверял по интенсивности гамма-излучения; если находил похожие участки, брался за ежедневник и переписывал данные от руки. Старые записи, скопированные, уже лежали в прочной капсуле, замурованные в стену лаборатории; ещё одну копию Гедимин думал сделать для Ренгера. Отчего-то ему было неспокойно — всё казалось, что с минуты на минуту явится местная охрана, приведёт с собой экзоскелетчиков из-за стены, и ценная информация исчезнет так же внезапно, как появилась.

«Только мозг. Что смогу запомнить — то моё. Все носители…» — сармат вспомнил чёрный экран передатчика после аварии в Кларке и пустую коробку в доме Конара и досадливо поморщился. «Всё уничтожаемо. Запомнить как можно больше… А, вот ещё одна пульсация. Эту знаю — она подогревает реакцию при смешивании. А, вот и повтор на гамма-графике… И ведь знали, что Куэнны общаются в гамма-диапазоне! Как пропустили⁈»

Он проследил графики до конца «экрана» — больше пульсаций не было. Закончив последние записи и спрятав ещё один скопированный лист в капсулу, сармат посмотрел на выключенные приборы и тяжело поднялся на ноги. Перед глазами до сих пор плыли разноцветные линии — зелёная, красная, синяя…

23 февраля 17 года. Земля, Северный Атлантис, Ураниум-Сити

Люк бронированного фургона медленно открылся. В глаза Гедимину ударил искусственный свет — здесь, на входе в камеру дезактивации, стояли особенно яркие фонари, в их лучах каждая пылинка была заметна за километр. Сармат привычно сощурился и наклонил голову, проходя под рамкой дозконтроля. Сигнализация молчала — на южном берегу Атабаски, почти не задетом бомбардировками, было относительно «чисто».

— Редкое зрелище — Гедимин без скафандра, — слабо ухмыльнулся Вепуат, глядя, как сармат затаскивает снятую броню в отмывочную камеру. Его пропустили первым — он справлялся быстрее других и, пока они разбирались со скафандрами, успевал сам отмыться и освободить душ.

Гедимин молча выбрался из комбинезона. Ликвидаторы меняли одежду каждый день, всю, до нижнего белья, и её проверяли на дозконтроле так же тщательно, как скафандры. Вепуат рассказывал о смывах и анализах на эа-вирус, — Гедимин ёжился, но верил, особенно после изучения отчётов той же лаборатории. Вируса на «территориях» было много, и январские морозы ничуть ему не повредили. «Биологи… наизобретают дряни,» — он сердито щурился, чувствуя себя без скафандра предельно беззащитным. «А запрещают почему-то не микробиологию, а ирренций. И потом делай, что хочешь…»

Он поморщился, вспомнив излучатель, уползший в дюны. Чем больше сведений копилось в его ежедневнике, тем более сильную досаду вызывали эти воспоминания. «Три десятка пульсаций. Явно управляющие. Для реактора, для накопителя… На чём