Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

женщины любили его и всё ему прощали. Страсть увядающего отца к молоденькой Денисьевой была непонятна. Но общество не осуждало Тютчева — оно строго (очень строго!) судило Лелю Денисьеву.

Федор Иванович прошел на половину жены.

Она сидела на полу И груду писем разбирала, И, как остывшую золу, Брала их в руки и бросала.

Эрнестина Федоровна бросала в огонь старые письма. Те самые, которые писал он ей. О любви своей.

— Я тебе не помешаю? — тихо спросил он.

— Ты ведь никогда не мешал мне…

Он смотрел, как его письма корчатся в пламени:

О, сколько жизни было тут, Невозвратимо пережитой! О, сколько горестных минут, Любви и радости убитой…

Тютчев (на коленях!) поцеловал край ее платья:

— Прости… Каким мелким и жалким чувствую я себя рядом с тобою. Даже если б ты любила меня еще во много раз меньше, все равно я был бы недостоин даже крупицы твоей любви.

— В том-то и дело, Федор, что я слишком тебя люблю… Прости и ты меня, Федор.

— За что?

— Ах, все равно! За что-нибудь и ты прости…

Грустный, он побрел ночевать к Леле Денисьевой. На улице пурга взметывала за его спиною старенький пледик, совсем не похожий на романтический плащ Дон-Жуана. Он спотыкался.

Не знаю я, коснется ль благодать Моей души болезненно-греховной? Удастся ль ей воскреснуть и восстать, Пройдет ли обморок духовный?

Леля сидела перед зеркалом, две свечи по бокам освещали ее лицо, он подошел к ней сзади, она не обернулась, продолжая смотреть в глубину, отражавшую печальные глаза обоих.

— Я больше так не могу, — сказала она. — Мои дети носят твою фамилию, а я, всеми презренная, должна помереть Денисьевой…

Тютчев смотрел в зеркало, где горели ее глаза.

В непостижимом этом взоре, Жизнь обнажающем до дна, Такое слышалося горе, Такая страсти глубина!

Эта женщина была концом его сложной жизни.

Дышал он, грустный, углубленный, В тени ресниц ее густой. Как наслажденье, утомленный И, как страданье, роковой…

— Федор, я ведь скоро умру, — сказала Леля, и он увидел, как тонкая змейка крови, словно красный шнурок, обвивает ее подбородок…

Тютчев послал лакея за врачом, всю ночь колол лед, не отходил от постели. Под утро Леля уснула, а пурга утихла. Яркое солнце освещало сугробы снега, в которых уютно покоился дивный град Петербург. Тютчев, невыспавшийся, поплелся в Комитет иностранной цензуры, в котором Горчаков сделал его председателем. Там лирик будет ставить клеймо, всепрощающее: «п.п. Ф. Т.». А помощниками ему в этом занятии — еще два тонких лирика: Аполлон Майков и Яков Полонский…

Навестив министра, Тютчев спросил — нет ли отзыва императора на его записку о засилии цензурного ведомства?

— Я буду говорить с государем, — ответил князь.

Горчаков уже дважды спасал от запрещения журнал «Русский вестник», он избавил от ссылки писателя Ивана Аксакова (который, кстати сказать, был женихом дочери Тютчева). Не раз выступая в Государственном совете, Горчаков говорил:

— Без ошибок правительства революция невозможна, в каждой революции кроется вина правительства…

* * *

Деловой день Александра II начинался с того, что он, прошу прощения, посещал нужное место. Если при этом учесть, что император страдал хроническим запором, то, смею думать, по утрам происходил акт государственной важности. Отхожее место было огорожено китайскими ширмами. Перед ними расставляли стулья для публики, а в кресле, словно земский начальник в канцелярии, располагался лейб-медик Енохин… Государь заседал около часу! При этом он неизменно курил кальян (самый настоящий, турецкий, при котором табак проходил через клокочущую воду). Император считал, что курение кальяна способствует облегчению желудка. А публика допускалась для развлечения императора. Близкие ему люди рассказывали анекдоты и свежие столичные сплетни, забавлявшие царя, как и булькающий кальян. Попасть на процедуру испражнения его величества — мечта многих сановников. В нужнике Александра II многие сделали быструю карьеру и обвешались орденами, но за это жестоко поплатились несмываемой кличкой — кальянщик!

Горчаков был слишком брезглив, и в царском нужнике его никто никогда не видел. Независимость, с какой он держал себя по отношению к императору, и не снилась канцлеру Нессельроде. Как всегда по четвергам, он и сегодня появился в приемной Александра II, украшенной картинами Крюгера, на которых были запечатлены исторические «въезды» Николая I в Берлин и Вену… Царь в конце доклада упрекнул его:

— Вы никогда ничего не просите для себя!

— Прошу… Необходимо пособие