Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938 - Анжелика Балабанова

За день до этого один грузинский социалист в нашей группе заявил, что я не должна въезжать в Россию без флага Циммервальда. И когда поезд остановился на одной из финских станций, он выскочил, чтобы раздобыть палку или ветку, которая могла бы послужить древком для флага. Потом мы прикрепили к палке красный шарф, на котором я вышила слова: «Да здравствует Циммервальд! Да здравствует русская революция!» Я вступила на священную землю Революции, держа это самодельное знамя.

Когда мы остановились на русско-финской границе, мы были поражены, увидев толпу солдат и штатских, которая собралась на платформе, чтобы приветствовать нас. Мы не ожидали никаких демонстраций, пока не приедем в Петроград, и, когда наших ушей достигли звуки «Интернационала», мы заплакали от радости. Мы возвращались в страну, в которой всего лишь год назад эту песню пели тайком скрывавшиеся от преследований революционеры. Теперь она стала гимном всего народа, освобожденного от рабства. Чудо свершилось.

День был серым и промозглым, и однообразные серые шинели солдат были едва различимы на фоне неба, но несколько красных флагов украшали для нас всю эту сцену. Когда мы спустились на платформу, толпа хлынула вперед, все еще распевая «Интернационал», но мне показалось, что люди пели его скорее как молитву, нежели как победный гимн или как призыв к борьбе. Если бы не несколько молодых людей, чье волнение и воодушевление были видны по их поднятым головам и сияющим глазам, у меня сложилось бы впечатление некоторой смущенной беспомощности, как будто люди пришли сюда не столько продемонстрировать свою победу, сколько обратиться к нам за помощью. Было что-то особенно трогательное в выражении лиц пожилых мужчин и женщин в толпе. Казалось, они говорили: «Помогите нам, братья, помогите нам!» Как будто мы, возвращавшиеся, чтобы участвовать в строительстве нового мира, привезли с собой из старого мира то обещание помощи и безопасности, в котором они так сильно нуждались. Все выглядело так, как будто они были застигнуты посреди сражения, которое еще не закончилось, в цели которого они не были совсем уверены, и у меня было чувство, что им нужна наша уверенность гораздо больше, чем нам нужна их поддержка. В тот момент мне на ум пришло ленинское пророчество, сделанное в Цюрихе. Пока революция не окрепнет до такой степени, что даст хлеб, мир и полное равенство этим людям, они останутся теми, кем были, – рабами.

Вождей возвращавшихся на родину эмигрантов попросили выступить перед толпой, и, когда один из них предложил, чтобы я тоже выступила, я уклонилась.

«Я чувствую себя слишком маленькой, слишком незначительной», – возразила я.

Какие-то солдаты, стоявшие поблизости, восприняли мое замечание буквально, решив, что я имела в виду свой рост.

«Идите, мы поможем вам», – сказали они и, прежде чем я успела произнести еще слово, подняли меня на свои плечи над толпой. И с этой высоты я произнесла свою первую речь в стране, из которой я уехала в добровольную ссылку ровно двадцать лет назад.

В Петрограде нас встречала гораздо более впечатляющая демонстрация, на которой от имени правительства нас приветствовал Чернов, член Думы и кабинета министров. С ответными речами выступили Гримм и Луначарский.

К моему удивлению, один из моих братьев пришел на вокзал, чтобы встретить меня. С тех самых пор, как я стала вести активную работу в революционном движении, я была очень осмотрительной и не вовлекала членов моей семьи в свою жизнь за границей, чтобы не навлечь на них подозрений или преследований со стороны российских властей. Несколько раз я встречалась со своей самой старшей сестрой Анной, когда она приезжала отдохнуть на какой-нибудь модный курорт в Германии или Швейцарии, но с начала войны я даже не переписывалась с ней напрямую из страха, что письма от члена Циммервальдского движения могут навлечь подозрения в предательстве на всю семью. Война также положила конец получению мной пособия, от брата.

Я не сообщала никому из своих родственников о своем возвращении в Петроград, но они видели объявление в газетах, и теперь Анна послала моего брата встретить и привезти меня в ее дом. До того как я приехала в Россию, я знала, как трудны будут условия жизни из-за нехватки продовольствия и жилья, но я приняла решение, что в свободной России я буду делить с рабочими все трудности и не буду ничего принимать от своих состоятельных родственников. Но мой брат так расстроился, видя мое нежелание остановиться в доме нашей сестры, что я в конце концов согласилась поехать к ней на несколько дней. Анна была самой старшей в семье, а я – самой младшей и, как и ее дети, звала ее мамой. Несмотря на то что она никогда не разделяла и даже не понимала моей позиции и стремлений, мы очень любили друг друга. Я поняла, что мне очень трудно отказать в этой просьбе. Несколько дней в ее доме не будут иметь никакого значения, а потом я найду себе собственное жилье и снова приступлю к работе, какая для меня найдется. Оставив большую часть багажа на вокзале и взяв с собой только небольшую сумочку, я с братом поехала к сестре.

Мы едва успели обнять друг друга после стольких лет разлуки, когда я заметила ее возбуждение. Сначала я подумала, что оно результат общего напряжения и неопределенности, в условиях которых жила русская буржуазия в то время всеобщей деморализации, когда никто не знал и даже не мог предположить, что может принести с собой следующая неделя. Но вскоре я поняла, что причиной озабоченности Анны было нечто большее, чем эта ситуация. Агитация большевиков за продолжение революции, их нападки на Временное правительство уже вызвали контрнаступление против них буржуазии и либеральной прессы. Это наступление, естественно, включало в себя всех российских интернационалистов, которые были против продолжения войны. Слово «большевик» уже становилось в русской прессе синонимом слов «бандит» и «германский агент». И когда Анна показала мне вырезки, в которых мне навесили ярлык большевички и одного из самых активных противников войны, я сразу же поняла причину ее волнения.

– Ты и вправду большевичка? – спросила она меня встревоженно. – Это означает борьбу как против нового правительства, так и против старого: еще больше крови, больше преследований. Даже если бы ты была меньшевичкой или принадлежала бы к одной из других группировок, это было бы не так плохо. Но, будучи большевичкой, куда ты пойдешь, как ты найдешь себе кров?

Я без труда поняла, что она боится предложить убежище большевичке и что ее беспокойство обо мне борется со страхом за себя. Хотя я не была членом фракции большевиков, я, подобно многим другим интернационалистам, разделяла их общее отношение к войне и революции. Я не хотела разуверять свою сестру, отделив себя от них, и, зная, что будет лучше, если наш разрыв будет окончательным, я ответила: