На неведомых тропинках. Шаг в темноту - Сокол Аня

На старушку распространялся карантин: всем новым жителям запрещалось покидать стежку целый год по внутреннему кругу, так что она гуляла по селу. Я знала, что в целях безопасности надо запереть ее в комнате, поставить забор и запретить выходить за территорию. Но тогда чем бы мой дом отличался от центра? Отдельной каморкой два на два? Отпуская ее в первый раз, я едва не поседела и, конечно же, потащилась следом, в глубине души понимая, что посадить бабку на поводок — плохая идея, а быть круглые сутки рядом я не смогу. Может быть, я оказала нам обоим плохую услугу, забрав старушку из специализированного заведения. Может быть. Однако блеск глаз, улыбка и желание жить, проснувшееся в ней, говорили об обратном. Как бы теперь это желание реализовать по максимуму, чтобы никто ретивый, не перечеркнул одним ударом ее время.

Первый выход Марья Николаевна обставила торжественно, в стиле «на людей посмотреть — себя показать». Алый плащ, черный в розовый горох зонт, башмаки а-ля Фрекен Бок, облако белоснежных курчавых волос в художественном беспорядке, белые перчатки, на маленьком сморщенном личике помада в тон плащу, духи «Красная Москва», театральная сумочка через плечо. Мэри Поппинс местного разлива шестьдесят лет спустя. И великая воительница Ольга с ножом на поясе в десяти шагах позади. Мы произвели фурор. Местные при виде этого великолепия либо впадали в ступор, любо плевали через левое плечо, если б могли, думаю, и перекрестились бы. Бабка в ответ радостно растягивала губы, демонстрируя белизну зубных протезов.

Мне, помню, в качестве приветствия подарили отрубленную человеческую голову на шесте, по аналогии с домашними пирогами на новоселье. Срок годности подарка истек еще на прошлой неделе, хотя мухи со мной были не согласны. От старухи же предпочитали держаться подальше, так как она не только выглядела оригинально, а, как пояснил мне позже Семеныч, отличалась нестандартностью мышления. Полной нестандартностью. Меня они читали, то есть чувствовали эмоции, отличали ложь от правды. Друг друга тоже в меру умения и желания подложить свинью ближнему. А вот мою старуху не могли, оттого и предпочитали держаться подальше, раз уж убрать это старое мясо не позволял охранный знак.

Забавная картина, когда вурдалак или оборотень дико улыбаясь бабке издалека, заранее переходят на другую сторону улицы, боясь заразиться бешенством, не иначе. Марья Николаевна кивала в ответ и продолжала гулять, пугая немногочисленных детей и животных. Лично видела, как подрастающему мороку мать, указав на старушку, предостерегающе сказала: «Осторожно, юродивая», — нечисть всегда таких побаивалась, люди их еще называли блаженными, близкими к богу.

Просидев всю ночь над переводом, под утро я на минутку положила голову на руки, а подняла после обеда от стука двери, это при условии, что она новая и закрывается достаточно мягко. Слава святым, утренний сон обошелся без традиционного посещения подземелья, лишь печати родов плавали вокруг меня, а я их ловила и складывала в стопочку.

— Мы, конечно, университетов не кончали, — Марья Николаевна сдвинула на край стола исчерканные бумаги, — все при мужьях да при детях…

Я потерла переносицу и отключилась от бормотания на тему неправильной жизненной позиции. Ворчала бабка без злобы, скорее по привычке, нежели по необходимости.

Перевести книгу не удалось. Ничего удивительного — с одним словарем, без малейшего знания смысловых конструкций, времен, изменений слов по числам, падежам и спряжениям, плюс многие слова давно уже вышли из обихода и не употреблялись. Я сосредоточилась на названиях знаков и их принадлежности. Теперь осталось сообразить, чем мне это поможет. Я наморщила лоб. Первое, что я вынесла из книги это количество родов. Точную цифру не знал и автор. Нечисти было много. У каждого вида свой знак: от очевидных, вроде очертания замочной скважины у ключников, до непонятной спирали психарей.

Некоторые так и остались загадкой. Надписи под картинкой переводились, смысл ускользал. Перевернутый трезубец, более подходивший бесам или, на худой конец, русалкам, хоть какая-то логика прослеживалась, переводился как «природа, рост, созерцание». Прошло немало времени, прежде чем до меня дошло, что это не перевернутые вилы, а дерево с корнями, переводится как «жизнь леса», знак лешаков.

Надпись под галочкой, напоминавшей провал сердечного ритма на медицинском мониторе, да-да, я посмотрела пару серий любимого бабкиного сериала, переводилась как «птица» и «торговля». У меня в голове сперва вертелся «птичий базар», а уж потом я поняла, что птица в инописи может переводиться как «весть», и знак принадлежит вестникам.

Некоторые знаки я так и не разгадала. Две скобы, лежащие горизонтально вогнутыми сторонами друг напротив друга и пересекающимися концами, были похожи на конфету, надпись гласила — «легкость». Как я ни старалась, но ни один вид летающей нечисти припомнить не могла, все твердо стояли ногами на земле. Род ветров-охотников, которых с натяжкой можно было пристегнуть к символу, исключался, так как их знак я определила ранее. Английская буква «Z». Как в фильмах о Зорро позиционировалась как «отданный долг» или «отдать долг». Тут даже фантазия пробуксовывала.

Знаки обладали магической силой, ясно и без перевода. Один из них мне бесплатный тур по темным подземным залам организовал и руку обжег да так, что следов не осталось. Нужно выяснить: это особенность знака черного целителя, на волне собственного величия выгравировавшего эмблему рода в зале для малых торжеств в подвале? Или так было бы с любым, кто дотрагивался до святыни грязными человеческими руками? Если подумать, один вариант не исключал другого.

— Дочка, — позвала бабка, — если с деньгами совсем плохо, я договорюсь с Ритой-почтальоншей, она будет тебе мою пенсию отдавать.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Марья Николаевна возилась у плиты. Какими извилистыми переходами шли ее мысли, чтобы к такому прийти, неизвестно. Но взволновало меня не это. Какая пенсия? Какая почтальонша? Единственная, кого я знала со схожим именем, — Ританис, старая баньши, по-нашему карка, такая, кроме вестей о скорой смерти и других столь же приятных вещей, ничего не приносит. Где их с бабкой нечистый свел?

— Не думала, что доживу до дня, когда начну стыдиться сына, — она поджала губы.

— При чем тут Веник? — Я потеряла нить рассуждений и ошиблась с именем. И у кого из нас проблемы с мозгами?

— Нормальный мужик обеспечит свою женщину или хотя бы не заставит ее содержать собственную мать, — она с такой силой поставила чайник на плиту, что подпрыгнули конфорки, — а не вынудит мать своих детей зарабатывать переводами ночь напролет, глаз не смыкаючи. Это его долг, в конце концов.

Долг? Веник? Слова всколыхнули в голове какую-то ассоциацию. Я рассмеялась, встала и чмокнула Марью Николаевну в мягкую морщинистую щеку. Не сказать, что меня посетило откровение, нет, но теперь я знаю, с чего начать. Книга экспериментатора, ботинки, куртка, шарф, перчатки, надевать больно, но пусть в кармане валяются в надежде на чудесное исцеление. Я быстро одевалась, не оставляя себе времени передумать.

— С Ритой-почтальоншей я сама поговорю, — сказала я Марье Николаевне, перед тем как выйти.

Через минуту я стучала в дверь к соседу. Фраза о долге в тот момент, когда я думала о падальщике, установила связь одного с другим. Отданная душа и есть отданный долг. «Z» в круге обозначает заложника, человека с заложенной душой. Теперь я могла с ним поговорить, а то под утро мысль стучаться в дома в надежде, что мне повезет, не казалась совсем уж бредовой.

Дверь он открыл с опозданием в минуту. Я ткнула ему рисунок в книге под нос и с ходу спросила:

— Твой?

Гробокопатель оскалился. Странная одежда с чужого плеча, напоминающая костюм врача-хирурга, была покрыта живописными разводами. Рука за спиной, на рукаве ржавые ошметки, примерно такие же, как застряли меж зубов.

Святые, он питается!

— Извини, что не приглашаю к столу. — Веник перестал прятать руку. С пилой. Маленькой такой, на ножик похожей, но все-таки пилой.