Флиртаника всерьез - Анна Берсенева

Она не только все знала, но и все умела. Даже Колькину мамашу, которую сам он с детства почти всегда видел с недовольно поджатыми губами, проняла невесткина расторопность.

В один прекрасный день Колька вернулся домой днем и обнаружил мать на кухне их с Галинкой недавно выменянной квартиры. Одной рукой она помешивала в кастрюльке какое-то варево, а другой кормила манной кашей Надюшку, сидевшую на высоком детском стульчике.

– Ты что, мам? – удивленно спросил Колька. – А Галинка где?

– Так на работу вышла, забыл, что ли?

Колька не то что забыл об этом, а просто не знал. То есть он, кажется, слышал, что Галинка собирается вернуться в свою «Комжизнь», но думал, это будет не скоро, когда Надюшка в садик пойдет, что ли. А в садик вроде бы годовалых не берут, так что он не относился к планам жены всерьез.

– Надо девчонке помочь, – хоть и с несколько нарочитым, но все же с сочувствием вздохнула мать. – Повезло тебе, Колюня, с женой, все в руках у ней горит. Ну, пусть работает, посижу уж с Наденькой. Копейка в доме тоже не лишняя.

Кольке стало почти стыдно оттого, что он совсем не помогает жене. Он ведь правда любил ее и правда хотел, чтобы ей во всем было хорошо! Но этот почти стыд выветрился, как только Галинка вернулась вечером с работы. Ну что он мог поделать, если спорт требовал всех его сил и всего времени? В конце концов, она прекрасно это знала, когда соглашалась выйти за него замуж и собиралась родить ему ребенка. То есть наоборот, сначала собиралась родить, и не то чтобы ему, а вообще-то себе, а уж потом соглашалась замуж…

Он убедился, что переживать не о чем, уже потому, что весь Галинкин вид не свидетельствовал о какой-то там мужниной вине. Она приходила с работы веселая, полная новых впечатлений. К тому же ей прибавили зарплату, потому что перевели из стажеров в корреспонденты.

«Ну и хорошо! – совсем повеселел Колька. – Тем более чемпионат России на носу».

Кто бы знал, чего ему стоило попасть на этот чемпионат! Всех сил ему это стоило, всего пота и всего времени. Жену и дочку он почти не видел, а скоро перестал видеть совсем, потому что перед самым чемпионатом уехал на сборы в Черногорию, где была отличная база для легкоатлетов.

Он и раньше бывал за границей, даже в очень хороших странах вроде Франции, но никогда не мог эту заграницу толком рассмотреть. Хоть во Франции, хоть на спортивной базе под Москвой, хоть вот на Балканах, в Черногории, Кольку интересовали не красоты природы и архитектуры, а его скорость на стометровке, высота, которую он сумеет взять при прыжке в высоту, длина, на которую прыгнет при прыжке в длину, дальность метания диска и копья…

Многоборье, которое он выбрал после недолгих, еще в школе, сомнений, какими были, например, занятия боксом, требовало такой страсти к спорту и такой беспощадности к себе, что ни на что другое отвлечься было невозможно. Да Кольке и не хотелось ни на что отвлекаться. Могучий воздух, который вливался в него только со спортом, заполнял его от пяток до макушки. Вряд ли это был обыкновенный адреналин, очень уж ярким и разноцветным оказывался восторг, который Колька при этом испытывал.

И когда во время очередной тренировки, взлетев с шестом так высоко, что ему показалось, горячее балканское небо хлестнуло его по лицу, он почувствовал ослепительную вспышку в глазах, Колька подумал, что это и есть тот самый восторг, ради которого он занимался спортом. Но небо вдруг свернулось в трубочку, вспышка мгновенно превратилась в темноту, а по упруго, как сам шест, выгнутой спине ударила в голову такая адская боль, что он не смог даже закричать.

Последнее, что он увидел, был падающий на него шест. И все – пустота, чернота.

Когда он пришел в себя, то почувствовал, что почему-то лежит на доске, которая покачивается под ним так, будто он плывет на корабле по морю. Колька попытался привстать и сразу услышал голос своего тренера:

– Лежи, Коля, лежи! Совсем не двигайся.

– Почему? – ничего не понимая медленно возвращающимся сознанием, спросил Колька.

– По кочану. По позвоночнику, точнее. Сейчас врачи скажут, что к чему.

Тут сознание вернулось к Кольке полностью – и сразу пропало опять, потому что вместе с сознанием вернулась невыносимая боль. Он успел услышать только собственный короткий вскрик и снова провалился в забытье.

Правда, потом, на протяжении следующих двух суток, забытье уже не наступало, но Колька понимал: это происходит лишь из-за уколов, которые ему делают каждые три часа. Он спрашивал, что ему колют, что с ним вообще случилось, но ни на один из этих вопросов врачи не отвечали. Наконец командный врач нехотя признался, что у Иванцова поврежден позвоночник.

– Что там повреждено? – хмуро спросил Колька. – Вылечить это можно?

– Я тебе что, Господь Бог? – рассердился врач. – Медицина, если хочешь знать, вообще не совсем наука. В науке ведь как? Одна причина всегда приводит к одному и тому же следствию. А у нас одна и та же причина может к двум прямо противоположным следствиям привести. Так что не будем загадывать, – бодро добавил он.

Колька понял, что доктор просто заговаривает ему зубы. А по бодрости его тона понял еще, что дело обстоит совсем плохо.

Его перевезли самолетом из Подгорицы в Москву все так же, на доске.

«На щите возвращаюсь», – вспомнил он фразочку из школьного учебника истории.

И ведь ничего почти не помнил из школьных уроков, а тут пожалуйста, память прорезалась! Фразочка означала, что воин возвращается домой мертвым; Кольке стало от нее совсем уж не по себе. Конечно, травма позвоночника еще не означала смерть, но то, что она означает для его спортивного будущего, Колька не просто понимал, а чуял каким-то запредельным, не человеческим, а звериным чутьем.

И чутье его не обмануло. Весь следующий год, всеми своими днями, влился в его жизнь как один долгий, бесконечный в своем однообразии день. Правда, в Центральном институте травматологии Колька навидался спортсменов с еще более тяжелыми травмами. Он-то хоть вставать начал после второй операции и хоть в корсете, но мог даже ходить по коридору, а были такие, что годами оставались неподвижны и никакие операции им не помогали…

Ходить-то он начал, но на этом его выздоровление и застопорилось, заморозилось, застыло так же, как утративший гибкость позвоночник. Врачи в один голос говорили, что ему повезло, сыпали устрашающими терминами: деформация дисков, ущемление нервов, – но в их профессиональном единодушии Колька слышал лишь одно: приговор.

Когда Галинка приехала за ним, чтобы забрать домой после третьей операции, взгляд у него был такой, что даже она растерялась. Правда, растерянность продержалась в ее глазах не дольше минуты.