Заговор, которого не было... - Георгий Миронов

Ощерился... Пена желтая в углах губ выступила...

Тут на свою беду и вышли покурить в тамбур два кента его, с которыми вместе срок тянул, вместе на комбинате ломился, вместе чифирь сосал вечерами в бараке. Не дру­зья, но — кенты по сроку. И потому западло на них было руку по пустяку поднимать.

Да он не в себе был: если бы сразу ушли, увидав его още­ренное лицо, может, ничего бы и не было.

Или молча, как бы одобрив сделанное им, покурили, предложили свою помощь, чтоб труп сбросить из вагона.

А они — свое.

Западно, дескать, у своих... Крысятничество это. А крысятникам — суровое наказание по воровским законам. Кто у своего украдет...

Ведь сразу поняли, суки драные, что не поспорил он, не поссорился, не в драке убил. Из-за кисета, в крови валяв­шегося на полу, убил.

— Западло...

Ни слова в свою защиту Рома не сказал. Он как повер­нулся, тяжело дыша, дрожа всем телом, к вышедшим в там­бур, как стиснул ладонью теплую ручку заточки, так и стоял, словно ждал нужного слова или жеста как сигнала для атаки.

— Западло это, — донеслось наконец до его слуха.

Отвечать не стал, рванулся к говорившему, у которого

руки были заняты тем, что цигарку сворачивал, и воткнул заточку ему в сонную артерию, воткнул — и резко отшат­нулся, чтоб кровью не залило.

Второй привалился к стене, кусок бумаги и кисет с таба­ком выронил. Стоит — дрожит всем телом, чует, что смерть его пришла, твердит:

— Ты что, парень, ты что... мы так... Как сделал, так и сделал. Я ж не сдам тебя. Ты что?

Не стал с ним Рома спорить.

Ловко перехватил обоюдоострое лезвие заточки и бро­сил его в лицо второго.

И главное, ловко так: в раскрытый глаз вошла заточка лезвием. То есть так быстро все произошло, что второй по­путчик не успел веком моргнуть.

И то не сразу успокоился Рома.

От крови он зверел. И потому, наклонившись над тремя телами, еще раз десять, — не для верности, и так видно, что трупы уже, — для отдохновения души, для снятия напряга ударил в вялые тела бывших кентов.

Потом уж успокоился, вытер заточку о ватник одного из убитых, спрятал в рукаве. Поискал глазами кисет, нагнул­ся, поднял, развязал, высыпал содержимое на ладонь.

Удивился — табак.

Потом дошло — не тот кисет поднял. Подошел к перво­му из убитых им освободившихся из колонии зеков, поис­кал снова глазами в темном сумраке. Увидел, поднял, раз­вязал, высыпал на ладонь содержимое.

Не было в кисете золота. И рублей было немного, — так, на первый взгляд, на три посадки в ресторан. Все, что му­жик за восемь лет заработал. Было еще обручальное колеч­ко и портретик девочки лет десяти в ручной работы рамоч­ке. Хотел Рома рамочку взять — показалось, золотая, при­смотрелся — анодированная. Выбросил вместе с фоткой на грязный пол.

«Сарынь на кичку...»

В сентябре 1989 года Роман приехал на родину, в не­большой приволжский городок. На работу устраиваться не спешил, хотя в милиции, куда регулярно вызывали и торо­пили с трудоустройством, не дерзил.

Ухмыльнется, сверкнув фиксами, ощерится улыбкой набок, поклонится:

—  Извините, гражданин начальничек, не берут... Сами знаете, как к нам, полностью вставшим на путь исправле­ния, относятся в отделах кадров.

—  Я вот договорился, — хмуро, не доверяя льстивой улыбке Романа, бубнил свое участковый, — возьмут тебя на мебельную фабрику...

— Так я ничего руками делать не умею... И-ох, — изо­бражая полную растерянность, разводил руками Роман. — Руки-крюки, никакому ремеслу не обучены...

— Там тебя обучат.

— Я дерево не уважаю, у меня от него астма.

— Будешь учеником водителя автокара.

— Ну, если так, то конечно, — согласился, словно при­знав свое поражение, Роман.

— Ты только попробуй, — убеждал участковый. — По­пробуешь жить честным трудом, и другого чего уже не за­хочется.

— Это точно. Согласен. Буду учиться на ударника ком­мунистического труда.

— Эх, — сокрушенно покачал головой участковый, доб­родушный татарин Фазиль Гилялетдинов. — Времена та­кие, а то тебе бы за язык твой тоже знаешь чего было бы? Ты, главное, привыкай, есть такое, над чем и пошутить можно, а есть, как бы тебе объяснить, святые слова. Вот труд, к примеру, взять — это святое.

— Понятно. Молчу. Когда приступать?

—А завтра и приступай.

На завтра у Романа были другие планы.

—   Можно и в общежитие устроиться. Похлопотать? Койку дадут, тумбочку.

— Тумбочка — это хорошо, да я лучше дома. Мне брата­нов надо воспитывать.

— Так у тебя и мать в силе, и старший, Сашка, сам жена­тый, что, братьев меньших не воспитывает?

— Мне не надо, как он воспитывает, мне надо, как я...

— Воровскому делу, что ли, хочешь обучить младших?

— Не, зачем? Пусть каждый свою специальность имеет. Главное, чтобы сильными выросли, спуску никому не давали.

— Это, значит, такой твой смысл жизни получается?

—  Значит, такой. Так что, извини, дядя Фазиль, не на­прягайся зря насчет общаги. Я покуда дома побуду. Мне дома еще не надоело.

— Не забудь, завтра — с утра — на комбинат, спросишь в отделе кадров Ольгу Ивановну.

Роман вышел на улицу. Денек выдался паскудный, с неба текло и текло, даже в туфлях на микропористой подо­шве ноги вскоре стали мокрыми.

—  Завтра-завтра, не сегодня, — напевал Роман, подняв воротник куртки и бодро шагая к остановке трамвая.

На завтра, как уже говорилось, у Ромы были другие планы.

— Значит, так, — скомандовал он дома младшему брату Вениамину, похожему и внешне, и по характеру на Рома­на. — Скажешь корешкам, чтоб в ПТУ про тебя сболтнули, что ты к тетке в деревню уехал срочно, —- болеет, мол, тетка-то. Понял, нет?

— А чего тут понимать, тоже мне, карбюратор перевер­нутого типа. Так и скажу.

— А в какой деревне тетка, не сказывай. Понял?

— А матери что?

—  Мать у нас покойным отцом вышколенная. Ей что мужик приказывает, то она и исполняет. Ей тоже прикажу всем говорить — к тетке, мол, в деревню срочно уехали. Болеет тетка.

— А сами-то куда? Чего задумал? — с интересом насто­рожился Веня.

—   Задумал сделать из тебя настоящего уркагана. Не против?

— Я чего... Я готов. Главное, чтоб «бабки» шли. А за что, мне один хрен. Хоть бы и за кровищу.

— Не боишься крови, братан?

— Своей или чужой?

—А любой...

— Своей — брезгую... А чужая нравится.

—  Весь в меня, — довольно ощерился Роман. — Сразу видать — братан.

—  Куда поедем? — вроде как равнодушно, но со скры­тым интересом спросил Вениамин.

— В Астрахань.

— Что так далеко? Кровь пустить и здесь можно.

—   Правило первое, братан, — не режь, где живешь. Кровь следы оставляет.

—Так и поехали бы в села, за Волгу, там, говорят, справ­ных мужиков еще немало осталось. Можем пошерстить — найдем что в избах у них...

— А дальше что? Они нас — на колья, на вилы... Не, бра­тан, правило второе — пускать кровь так, чтоб своей не пролить.

— Можно лесника пощупать. Один он на заимке...

— И что возьмешь — пяток беличьих шкурок да старый винтарь? Хотя, конечно, это идея. Винтарь... Обрез — шту­ка хорошая, если на поражение жаканом. Но это потом. А щас «бабки» нужны. И правило третье — вначале думай, как и где продашь взятое, а потом уж — кого и где резать. Понял?

— А может...

—Я сказал Астрахань, значит, Астрахань. Так и будет. Рома умел говорить твердо. Так, что вопросов не воз­никало.

Веня угомонился. Астрахань так Астрахань.

В ту ночь Веня спал плохо.

Во сне он, кому-то невидимому, раз за разом всаживал острый нож в живот, в шею, сладостно слушая всхлип от крови в ранах и хрипы зарезанного им человека. Заснул он под утро, с улыбкой на губах. А Роман спал без сновидений.