Книга Вина - Роман Светлов

Затем прошли конница и пехота, вооруженные до зубов: пехоты было примерно пятьдесят семь тысяч семьсот человек, конницы – двадцать три тысячи двести. Все они проследовали в надлежащих одеяниях и должным образом вооруженные. Помимо тех доспехов, что были на них, множество других были сложены отдельно, и число их невозможно назвать». Однако Калликсен не затруднился перечислить и это.

«На данных после этого играх двадцать победителей получили золотые венки. Птолемей Первый и Береника были почтены тремя изваяниями на колесницах и священными участками в Додоне. Общие расходы в местной монете составили две тысячи двести тридцать девять талантов и пятьдесят мин; и все это благодаря энтузиазму устроителей было отсчитано экономами еще до окончания зрелищ. Сын же их, Птолемей Филадельф, был удостоен двух золотых изваяний на золотых колесницах, воздвигнутых на столпах: один был шести локтей в высоту, пять – пяти локтей и шесть – в четыре локтя высоты.

Какая другая держава, друзья мои застольники, была столь же обильна золотом? Такого богатства нельзя, конечно, найти ни у персов, ни в Вавилоне, нельзя его добыть в рудниках или намыть в несущем песок Пактоле! Ибо только Нил, по праву зовущийся „златоструйным“, вместе со щедрыми урожаями приносит неподдельное золото – земледелие без риска. И плодов его достаточно, чтобы, посылая их, подобно „дарам Триптолема“, во все концы земли, питать человечество. Поэтому поэт Парменон из Византия называет его Зевсом: „О Нил, Египта Зевс!“»

Превосходя таким богатством многих властителей, Птолемей Филадельф с великим рвением занялся всяческим строительством. Превзошел он всех и числом кораблей. Только самых крупных судов у него было вот сколько: два с тридцатью скамьями для гребцов, один с двадцатью, четыре с тринадцатью, два с двенадцатью, четырнадцать с одиннадцатью, тридцать с девятью, тридцать семь с семью, пять с шестью и семнадцать с пятью; судов же с числом скамей от четырех до полутора вдвое больше. а всего кораблей, плававших на острова и в другие города, находившиеся под его владычеством, а также в Ливию, было четыре тысячи. Что касается количества переписанных книг, построенных библиотек, коллекции, собранной в Мусее, то стоит ли говорить о том, что известно всем?

Завершают наши экскурсы в Афинея рассказы о празднествах, которые устраивались в эллинистическую эпоху и где вино играло особую роль. В этих фрагментах также содержится немало важной информации о том, как менялась атрибутика пиров и какие традиции сохранялись. Упоминаемое Афинеем проливает свет и на исторические реалии, и на ритуальные смыслы. Вместе с мифологическими деталями текст изобилует приметами времени. Главными персонажами этих фрагментов являются македонянин Каран и египетский царь Птолемей II.

Каран – один из знатнейших и богатейших людей Македонии раннеэллинистического периода.

Птолемей II Филадельф («Любящий сестру»), получивший свое прозвище потому, что женился на своей сестре Арсиное, – сын основателя династии Птолемеев, правил в 285–246 гг. до н. э. Продолжил политику Птолемея I; при нем Египет достиг вершины своего политического и экономического могущества.

Линкей описывает пир – Линкей, писатель III в. до н. э., чьи сочинения до нас не дошли, был родоначальником эпистолярного жанра.

На медных блюдах коринфской работы – в Коринфе производили блюда из самой дорогой бронзы, в которую добавляли в небольших количествах серебро и золото.

Также кур – Афиней перечисляет птиц, которые были либо одомашнены, либо являлись предметом охоты.

Золотые ложки – ложки подсказывают нам, что участникам пиршества подали тушеное, а не жареное мясо.

В афинских горшечных празднествах – имеются в виду «хоэи», один из дней Анфестерий, посвященный поминовению умерших.

С ними фаллоносцы – на праздниках в честь Диониса выступали группы артистов, изображавших хмельных сатиров и силенов – спутников бога. Среди обязательных атрибутов – гигантские фаллосы.

Подогретым крепким винам – Афиней перечисляет наиболее ценившиеся вина.

Оправленное серебром стеклянное блюдо – в поздней античности стеклянная посуда была еще большой редкостью.

Каппадокийскими булками – одними из лучших пекарей в эпоху Римской империи считались выходцы из Каппадокии, области в центральной части Малой Азии.

Эриманфских вепрей – Афиней сравнивает вепрей, которыми угощали пирующих, с огромным вепрем, которого победил Геракл, совершая свой четвертый подвиг.

Роскошные празднества и шествия эллинистической эпохи стали симптомом изменений в античной культуре празднества и винопития. Вино в случае как Карана, так и Птолемея II оказывается одним из проявлений богатства и могущества устроителей празднества. Атрибуты пира Карана и шествия Птолемея имели своей целью поразить умы их участников и зрителей, а не объединить их в единое целое.

Эллинистические правители ощущали себя богами на земле, что они и демонстрировали подобными зрелищами.

Одновременно вино в ту эпоху превращалось в элемент частной жизни, и обилие самого роскошного напитка Диониса у устроителя празднества должно было свидетельствовать об особом статусе этого человека. Демонстрация и дегустация дорогих вин начали заменять особую привязанность древних к их алхимическим свойствам.

Вино: pro et contra

Если вам во сне дали вино – это знак дружбы, дружеского участия, дни ваши будут долгими.

Я осуждаю не слова, эти отборные и драгоценные сосуды, а то вино заблуждения, которое подносят нам в них пьяные учителя.

Самое серьезное и авторитетное с точки зрения античной культуры отношение к образу Диониса и дарованного им вина мы видим в трагедии Еврипида «Вакханки». Используя уже знакомый нам миф о страстях фиванского царя Пенфея, великий афинский драматург красноречиво свидетельствует о неодолимой власти Диониса и о силе его пьянящей крови:

«[Прорицатель Тиресий говорит фиванскому царю Пенфею]: Этот новый бог, над которым ты глумишься, – я и сказать не могу, сколь велик он будет в Элладе. Заметь, юноша: есть два начала, господствующие в жизни людей.

Первое – это богиня Деметра… она же и Земля; называть ты можешь ее тем или другим именем. Но она сухою лишь пищею вскармливает смертных; он же, этот сын Семелы, дополнил недостающую половину ее даров, он изобрел влажную пищу, вино и принес ее смертным, благодаря чему страждущие теряют сознание своего горя, напившись влаги винограда, благодаря чему они во сне вкушают забвение ежедневных мук – во сне, этом единственном исцелителе печали. Он же, будучи сам богом, приносится в виде возлияний другим богам, так что при его посредничестве люди получают и все прочие блага.

Второе начало – сын Зевса и Латоны, мой владыка Феб[66]; и с ним сравнялся Вакх, получив равностепенный удел. В противовес кифаре он дал смертному роду приятную усладу флейты, которая чарует душу и возвращает молодость телу. Он же и вещатель – вакхическое неистовство содержит крупную долю пророческого духа: мощной силой своего наития бог заставляет одержимых им говорить будущее. Он же, наконец, вместе с ним приобрел и долю военной силы: не раз выстроенное и вооруженное войско было рассеяно внезапным ужасом, прежде чем его коснулось копье врага; а ведь и это – бешенство, насылаемое Дионисом. И ты увидишь еще, что он займет и дельфийские скалы, резвясь с факелами на двуглавой горе, бросая и потрясая вакхической ветвью, и будет велик во всей Элладе»[67].

Словам прорицателя Тиресия вторит хор: «Сын Семелы – великий бог-покровитель увенчанных гостей на веселом пиру; над ним, который дал нам такие дары: водить шумные хороводы, веселиться при звуках флейты, отгонять заботы, когда на праздничном пиру поднесут усладу вина, когда за трапезой украшенных плющом мужей кубок навеет сон на них… Уйти бы нам на Кипр, на остров Афродиты, где обитают чарующие душу смертных Эроты! Или в бездождный Пафос[68], оплодотворяемый струями варварской реки о ста устьях! Но где та, что краше всех, где Пиерия[69], родина муз, где святые склоны Олимпа? Туда веди нас, о Бромий[70], Бромий, наш вождь, наш благословенный бог! Там Хариты, там нега, там вакханкам дозволено резвиться. Да, наш бог, сын Зевса, любит веселье, но он любит и благодатную Ирену[71], кормилицу молодежи; оттого-то даровал он людям усладу вина, равно доступную и богачу и бедняку, ни в ком не возбуждающую зависти. Оттого-то ему и противны те, кто не о том заботится, чтобы и в светлые дни, и в сладкие ночи проводить в блаженстве свою жизнь. Вот где мудрость: умом и сердцем сторониться от безмерно умных людей. Веру и обряды простого народа – их принимаем и мы».