«Я» и «МЫ». Взлеты и падения рыцаря искусства - Алексей Каплер

Все это не только не вредило репутации Плинтухина, но вызывало еще большую симпатию партизан.

Однако боевая деятельность Плинтухина внезапно прервалась.

Вот как это произошло.

В районном городе, в небольшой одноэтажной больничке, был врач – некая Ляля, Леокадия Четыркина.

Ленинградка, профессорская дочка, она за два года до войны закончила Первый медицинский и при распределении была оставлена на кафедре отца – профессора-нейрохирурга.

Ляля Четыркина наотрез отказалась от предложенной чести и поехала работать в районную больницу небольшого городка Ленинградской области.

Отец, бывший когда-то земским врачом, постоянно рассказывал дома о героике этого рода медиков, он говорил, что только такая практическая школа может сформировать настоящего врача.

Вот эти, его же аргументы привела ему дочь, уезжая работать в провинцию, и стала действительно настоящим квалифицированным хирургом.

После того как город был занят немцами, врач Четыркина продолжала работать в больнице. Она спасла жизнь раненого красноармейца и нескольких партизан, выдавая их за гражданских лиц, пострадавших при бомбардировке.

Помогало и то, что назначенный немецкими властями комендант больницы влюбился в красивую Лялю и из рук вон плохо выполнял свои обязанности.

Помощь, которую доктор Четыркина оказывала партизанам, навела на мысль предложить ей перебраться насовсем в партизанский госпиталь. Он разместился в трех избах дальней деревни и крайне нуждался в хирурге.

Раненых становилось все больше и больше, а действовали в госпитале только один терапевт да бывший гинеколог.

Для переговоров с Четыркиной был направлен партизанский завхоз Афанасьев.

Плинтухин взялся доставить Федю Афанасьева на эти переговоры и в ближайшую же ночь примчал его на санях в город, прямо к дому, где квартировала доктор Четыркина.

Девушка смертельно испугалась. Афанасьев, стараясь успокоить ее, рассказал о предложении партизан.

Ляля действительно успокоилась, но сказала, что будет по мере сил помогать партизанам, оставаясь в городе, в больнице. Уезжать же наотрез отказалась. Сказала честно, что боится.

Во время этих переговоров Плинтухин стоял у дверей и не сводил взгляда с Ляли.

Случайно глянув на него, Ляля рассмеялась – очень уж глупый вид был у Валентина: глаза выкатил, челюсть отвисла, стоит – сопит.

Ляля протянула руку Афанасьеву, затем Плинтухину.

Он осторожно взял ее ручку в свою лапу, подержал и так же осторожно отпустил.

Вот эта-то встреча и перевернула судьбу Валентина Плинтухина.

Несколько дней ходил он сам не свой, а однажды ночью привез в отряд тулуп, в который была завернута аккуратно связанная Ляля Четыркина.

Плинтухин выкрал и увез ее без чьего-либо разрешения.

Перед девушкой извинялись Афанасьев и командир отряда Павло Шундик, обещали доставить ее обратно в следующую же ночь.

Ляля осмотрела партизанский госпиталь. Обстановка в избах была тяжелая – необработанные раны, стоны, мольбы о помощи…

И врач Четыркина осталась у партизан.

При каждой возможности Плинтухин забегал в госпиталь, стоял и смотрел на Лялю.

– Что, Валентин, опять пришел молчать? – спрашивала она.

А Плинтухин молчал вовсе не оттого, что ему нечего было сказать. Он мог бы очень и очень много сказать ей и даже подобрал подходящие слова… Но молчал Валентин из страха, из смертельного страха как-нибудь не так выразиться, незаметно для самого себя ляпнуть какое-нибудь словцо.

Плинтухин очень изменился. Прекратились байки «о красуне-воровайке», Валентин вообще перестал трепаться, стал неузнаваемо серьезен.

Авантюра с кражей врача Четыркиной не осталась для него безнаказанной. Через некоторое время Плинтухина перевели в штаб отряда начальником охраны.

Кончились для Валентина налеты, диверсии, добыча «языков» – все, что стало для него смыслом существования, чем он рассчитывался за свою прошлую, бессмысленную жизнь.

И теперь вместо всего этого – только проверка постов да ночные обходы.

Да еще невозможность хоть на минутку забежать в госпиталь…

Тяжело переживал Плинтухин наказание, но выполнял свои новые обязанности истово, требовал от подчиненных предельной бдительности, проверял их оружие, учил, как действовать при малейших признаках опасности, и только молча, про себя, многоэтажно выражался по поводу своей несчастной судьбы.

А теперь, в эту бессонную ночь, безмолвно крыл Валентин еще и дурацкий случай, принесший в лесной лагерь этого немецкого пацана…

Наступило утро. Яркое солнечное утро.

– Дровешки кончаются, – сказала Плинтухину Феня, – сходим, Валя, нарежем, что ли…

Плинтухин взял пилу и топор, махнул Фене рукой – мол, оставайся – и пошел к пекарне.

Отперев замок, он открыл дверь и сказал:

– Давай, Ганс, выходь.

Немец встал, но с места не двинулся, испуганно глядя на Плинтухина.

– Давай, кому говорю, вылазь, не боись… – Плинтухин постарался сказать это помягче, и немец уловил в его интонации что-то успокаивающее.

Он шагнул к двери, споткнулся на ведущих вверх ступеньках и вышел.

Сияние солнца, сверкание снега ослепили его, и он зажмурился.

Плинтухин хмуро смотрел на худую фигурку в мышиной шинели, ждал, чтобы немец освоился со светом. Потом сказал:

– Ком, Ганс, ком, – и поманил его пальцем к стоящим на снегу «козлам».

Возле них лежала высокая гора наготовленных бревен.

Немец робко подошел, вопросительно посмотрел на Плинтухина.

Тот бросил бревно на козлы, поставил на него пилу и показал на нее немцу.

– Давай, давай. Дзз… дзз… как там по-вашему. Немец радостно бросился к ручке пилы, еще раз взглянул на Плинтухина – правда ли? Правда ли, что он должен работать? Он не умрет, он будет работать!

И немец изо всей силы рванул пилу на себя – да так, что Плинтухина, который держал вторую ручку, дернуло вперед.

– Но, но, не балуй, черт, плавно давай.

И пошли пилить дружно, сильно, слаженно.

Плинтухин на себя, немец на себя, Плинтухин на себя, немец на себя.

Летела золотая, пахучая стружка.

Немец старался изо всех сил. Дело это было ему, видимо, привычно. Он тянул ровно и отпускал пилу мягко, точно в то мгновение, когда Плинтухин перенимал ее на себя.

Вышла с ведрами Феня набрать снега. Посмотрела на пильщиков, занятых своей мужской работой.

Звенела, пела пила, летели то влево, то вправо струи блестевшей на солнце стружки. Было что-то хорошее, нормальное в этой простой работе двух человек.

Однако через некоторое время немец стал, жалко улыбаясь, смотреть на Плинтухина и сказал:

– Эншульдиген зи, гер официр… эйн момент…

И, оставив пилу, стал растирать замерзшие руки. Мороз стоял, в самом деле, крепкий – градусов на тридцать с лишним.

– Что, Ганс, слабак? Лапка померзла? – ухмыльнулся Плинтухин, – дома надо было сидеть, нахаузе сидеть было…

– Фень, а Фень, – крикнул он, наклонясь в землянку, – подай-ка рукавицы какие-нибудь…

Феня вынесла пару теплых рукавиц. Плинтухин кинул их немцу.

– Лови, Ганс-Немец подхватил на лету рукавицы, забормотал:

– Данке, данке, гер официр, данке шен… И снова пошла работа.

Выглядывал из штабной землянки комиссар, проходил мимо пильщиков Шундик.

Снова появлялась с ведром Феня и набивала его снегом, искоса поглядывая на немца.

Теперь они с Плинтухиным кололи дрова в два топора, на двух чурбаках.

Плинтухин «хакал», с силой выдыхая воздух всякий раз, когда топор врезался в полено, разваливая его на части..

Немец, подражая ему, тоже стал «хакать», думая, видимо, что так принято.

Однако это «хаканье» получалось у него похожим на блеянье овцы.

Плинтухин усмехался.

Затем был перекур, Валентин дал немцу «беломорину».

Курили, молчали.

Докурив, немец снова взялся за топор, а Плинтухин стоял, только наблюдая за ним.

Когда образовалась изрядная куча поленьев, Плинтухин показал немцу знаком, чтобы заносил их в штабную землянку.

Немец понес большую охапку, придерживая поленья подбородком.

Феня показала ему, куда складывать, а когда немец выходил, посмотрела вслед и вдруг ужаснулась, поняв, что снова смотрит на него с жалостью – как на мальчика, на сына.

Наконец Плинтухин скомандовал:

– Все. Конец. Давай, Ганс, нахаузе.

У входа в пекарню немец снял рукавицы и протянул их Плинтухину.

Но тот не взял. Махнул рукой, мол, не надо, и немец, прижав рукавицы к груди, стал бормотать слова благодарности и спустился в землянку. Значит, и вправду не убьют, если оставили «перчатки», – уже почти с уверенностью подумал немецкий мальчик.

Плинтухин запер за ним дверь.

Прошел день, а ни командир, ни комиссар никакого распоряжения по поводу немца не давали.

Они просидели все время над картой и документами, подготавливая предстоящую операцию.

Выходило, что лучшая, самая верная возможность взорвать мост так, чтобы надолго прервать движение, «закупорить» путь, была в то же время и самой опасной.