Воспоминания (1915–1917). Том 3 - Владимир Джунковский

Скрыть факт отказа А. Н. от службы в Академии, как Вы того желали, оказалось, к сожалению, уже невозможным, так как слухи об этом проникли в среду педагогов и родителей учащихся еще с прошлого года, а затем 10 февраля А. Н. сам заявил об этом на педагогической конференции и успел вызвать в ее среде очень сильное движение. Педагоги наши отнеслись к вопросу очень горячо и возымели мысль наметить своего кандидата. Как и можно было ожидать, у них образовались партии – за кандидата из своей среды и за кандидата со стороны. Первые указывали на предпочтительность выбора из своей среды потому, что такой человек, как знающий весь уклад Академии, ее положительные и отрицательные стороны, лучше сумеет справиться с делом и что при этом нельзя опасаться новой ломки систем преподавания.

Споры ведутся очень и порою даже слишком горячие. Как и нужно было предполагать, сторонники выбора «из своих» называют А. В. Казакова[269].

Сведения о происходящем среди педагогов я имею от А. Н. Р. и от протоиерея Диомидова[270], который обращался ко мне по поручению своих коллег в понедельник, перед заседанием Совета, а затем приходил ко мне еще раз вчера. Ему поручено осведомиться, как посмотрит Совет и г. попечитель, если они соберутся в Академии для выбора кандидата в директоры. Я высказал ему что, по уставу Академии (§ 56) директор избирается Обществом любителей коммерческих знаний по представлению Совета академии из лиц, известных на учебном поприще, и утверждается в сем звании попечителем. Ввиду этого за педагогическим персоналом не может быть признано какого-либо права на выбор директора. Ни Совет, ни г. попечитель, говорю я, не могут, конечно, запретить учителям совещаться частным образом, сознавая, что вопрос, кто будет стоять во главе их после ухода настоящего директора, не может не интересовать их в высшей степени, и что для пользы Академии было бы очень желательно, чтобы их выбор совпал с выбором Компетентных инстанций, которые, м.б., не откажутся присоединиться к их голосу, если бы это было найдено уместным и целесообразным. Но, сказал я, повторив в этом случае слышанное уже ими от А. Н., никакое официальное собрание по такому поводу разрешено быть не может.

В конце концов о. протоиерей просил меня спросить по этому вопросу мнение Вашего превосходительства, что я обещал ему и считаю своим долгом настоящим довести до Вашего сведения.

Ваше превосходительство может быть уверены, что никому никаких обещаний не давалось и даваться не будет.

Я позволил себе утрудить Ваше внимание таким подробным изложением настоящего положения вещей, чтобы хотя в малой мере заменить тот доклад, который я надеялся сделать Вам лично.

По мере появления новых кандидатов я позволю себе сообщать Вам о них, в предположении, что Вы в состоянии будете в свою очередь навести о них нужные справки.

С искренним уважением и сердечной преданностью имею честь быть вашего превосходительства покорный слуга

То, чего я опасался, и случилось: преподаватели захотели инициативу выбора директора взять в свои руки. Я знал, что во главе интриги, главным образом, должен был стоять преподаватель истории Пичета, имевший большое влияние на своих коллег, из письма же С. М. Долгова и, к моему сожалению, не мог не обратить внимания на какую-то недостойную игру отца протоиерея Диомидова, которого оппозиционно настроенная группа преподавателей избрала, очевидно, посредником между ими и начальством. Пичета[271], как очень хитрый, не решился выступить сам. Мне было очень неприятна роль, которую взял на себя о. Диомидов, хотя и не удивился ей, т. к. был не особенно хорошего мнения об его нравственных устоях – это был выдающийся богослов, но как священник был из кадетствующих.

Во всем этом было и не без участия инспектора Казакова, желавшего очень пройти в директоры.

По поводу выступления преподавателей я послал Долгову следующую депешу:

«Москва. Покровский бульвар.

Императорская практическая академия.

Председателю Долгову

Благодарю письмо. Прошу передать преподавателям, что я прошу их быть совершенно спокойными и уверенными, что директором Академии будет избрано лицо достойное и соответствующее своему назначению и потому им волноваться нечего. Производить же им самим какие-либо выборы или намечать кандидатов нахожу и незаконным, и противоречащим уставу. Убедительно прошу гг. преподавателей заниматься исключительно своим прямым делом и помнить, что их волнение может вредно отразиться на занятиях и принести ущерб ученикам. Ожидаю от них полной выдержки и вполне уверен, что гг. преподаватели во главе с инспектором не захотят мне причинить какой либо неприятности и не осложнят моего пребывания на фронте, где мне нужно иметь много душевного равновесия для успеха.

Одновременно я написал ему и письмо:

«27 февраля 1916 г. № 54

Глубокоуважаемый Сергей Михайлович,

Очень, очень благодарю Вас за Ваше подробное милое письмо. Я решительно недоумеваю, почему письмо мое от 27 января Вы получили только 14 февраля. Где оно путешествовало или кто его задержал? Ужасно это вышло досадно. Мне очень жаль, что А. Н. Реформатский поступил так неосторожно и так некорректно относительно меня, что, отослав мне письмо, одновременно оповестил о своем уходе, не дождавшись моего к нему ответа. Я предвидел, что это возбудит и волнение и толки и что все приверженцы Казакова будут стараться его провести. Одним словом предвидел то, что и произошло на самом деле, это очень жаль. Я послал Вам сегодня депешу по сему поводу и очень прошу Вас твердо держаться относительно преподавателей того, что я написал. Выбор зависит от Общества любителей коммерческий знаний, и мы так и проведем это дело, сперва подготовивши все для более успешного результата. Будьте добры держать меня в курсе дела о кандидатах и спросите совершенно частным образом у А. Н. Реформатского, что он скажет об А. П. Калитинском[272]. Мне кажется, что помимо научных знаний директору необходимо обладать твердым характером и волей, чтобы проводить в жизнь то или другое начинание с полным убеждением и последовательностью, чтобы это был человек порядка и имел бы влияние на учеников, был бы строг, требователен, но доброжелателен. Мне очень жаль, что не удалось нам теперь обменяться мнениями, но это конечно еще не упущено. Сейчас нас двинули, ожидаются события и возможны боевые действия. Вам приехать нельзя, а как только настанет затишье, я тотчас напишу Вам и буду надеяться, что Вы не откажете приехать. Шлю Вам и всем членам Совета родной мне Академии самый сердечный привет.