И приведут дороги - Наталья Способина

сохранить спокойствие и не смотреть на Добронегу с Альгидрасом, что, когда обратились ко мне, не сразу сообразила, чего от меня хотят.

– Что? – нервно спросила я.

– Я говорю, что мне надо к Зиму зайти, ему пора повязки сменить, – громко проговорила Добронега, будто разговаривала с глухой.

– Хорошо, – пробормотала я, не понимая, зачем она мне это говорит.

И только увидев, что Альгидрас закрывает книгу и вновь заворачивает ее в плащ, я поняла, что он тоже уходит. Я открыла было рот, чтобы попросить его остаться, и тут до меня дошло, что Добронега именно для этого поставила меня в известность, что ее не будет, – Альгидрас не мог остаться со мной во дворе, поскольку больше не был побратимом. Я нервно усмехнулась. По местным законам я девица на выданье, да к тому же сосватанная. А он теперь что, завидный жених? Мысль неприятно кольнула.

Меж тем Добронега сообщила хванцу, что ей нужно кое-что забрать из дома и можно будет идти. Альгидрас что-то ответил, но я снова прослушала, потому что сердце отчего-то заколотилось, как сумасшедшее. Мне опять стало душно. Я медленно опустилась на скамью и тут же услышала его голос:

– Опять дурно?

Я кивнула, не поднимая головы.

– Мне теперь почти всегда так. Это странно, я чувствую себя лучше, только когда ты рядом.

Альгидрас некоторое время молчал, а потом тихо произнес:

– Наверное, так и должно быть. Верно, Святыня этого хочет.

– Хочет чего? Чтобы ты был рядом?

Альгидрас неловко пожал плечами, и я повторила его же слова:

– Святыня не может хотеть, она же не человек.

– Я не знаю, – вздохнул Альгидрас.

И тут я вспомнила то, о чем хотела поговорить с ним еще с утра. Испугалась, что он вот-вот уйдет и у меня опять не будет возможности задать вопрос.

– Ты помнишь день, когда подошел корабль Будимира и Радима ранили? – быстро спросила я.

– Помню, – ответил он и, отойдя к колодцу, оперся спиной о колодезный столб.

– Помнишь, тогда на берегу ты посмотрел на меня и… испугался? Удивился? – Я не знала, какое слово лучше использовать, поэтому на всякий случай использовала оба.

Альгидрас нахмурился, явно не понимая, о чем речь.

– Я была в платье, в платье с вышивкой.

Его лицо тут же стало непроницаемым, и это лучше всяких слов показало, что он прекрасно помнит тот случай. Сам же он при этом легко пожал плечами и сказал:

– Наверное. Я не заметил.

– Врешь, – сказала я. – Заметил. Ты увидел эту вышивку и испугался. Что это за вышивка?

– О том лучше было бы спросить у Всемилы. Я ее, как ты понимаешь, не вышивал, – четко ответил Альгидрас и скрестил руки на груди.

– Не вышивал, – я повторила его жест, скрестив руки, – зато ты этот узор вырезал. Над дверью в покои Златы.

– С чего ты взяла, что это один узор?

– Я запомнила вышивку, а вчера, когда была в доме Радима, специально посмотрела резьбу. Это ведь заговор, из-за него у Златы теперь будет ребенок, ведь так?

– Ребенок у Златы будет… – Альгидрас сделал эффектную паузу, – из-за Радима. А уж точно не из-за меня.

Я коротко улыбнулась, показывая, что оценила его чувство юмора.

– И все же, что это за резьба? Это ведь заговор?

– А если и так? – ответил он вопросом на вопрос – манера, которая всегда меня бесила в людях.

– Это заговор, – повторила я уже более уверенно. – Как этот заговор оказался на платье Всемилы? Я ведь помню, тогда, во сне, ты вырезал эти символы, и Всемила спросила, что будет, если она их вышьет, а ты ответил, что будет беда. Почему беда, что за беда?

– Потому что это древний заговор. Священные слова. И тот, кто их использует, должен быть готов принять на себя кару богов. Всемила не должна была его повторять.

– То есть ты считаешь, что ее гибель – это божья кара?

Альгидрас долго смотрел на меня, словно оценивая, ответить или нет, а потом сказал:

– Я не знаю. Знаю только, что ее убили и появилась ты. И это как-то связано с силой, которой не могут обладать люди.

– Ладно. Я о другом хотела спросить. Я сегодня обыскала все покои Всемилы и так и не смогла найти то платье.

– Я его убрал.

– Ты убрал мое платье?

– Оно не твое, это было платье Всемилы. Если ты помнишь, у него был разрезан рукав, оно было в пятнах крови и валялось в сенях дома Радима, и я просто его забрал.

– Что ты с ним сделал? – спросила я.

– Сжег, – пожал плечами Альгидрас.

– Ты сжег целое платье? Из-за какой-то вышивки? Даже не факт, что именно она принесла беду Всемиле.

– Я не хочу проверять это на тебе, ясно? – резко ответил Альгидрас и, оттолкнувшись спиной от колодезного столба, подхватил по пути лежавшую на скамейке книгу и направился к Серому.

– Подожди. – Я вскочила и бросилась за ним. – Что значит, ты не хочешь проверять это на мне? Какое это имеет значение? Это же все просто навеяно!

Альгидрас резко развернулся и открыл было рот, чтобы ответить, но в это время по закону подлости во дворе появилась Добронега.

– Что случилось? – громко спросила она, переводя взгляд с меня на Альгидраса и обратно.

– Ничего, – в один голос соврали мы.

Альгидрас тут же забрал корзину из рук Добронеги и решительно направился к выходу. Добронега провела по моему плечу и последовала за ним.

Я заперла за ними калитку, погладила вертевшегося рядом Серого и усмехнулась. После разговора с Альгидрасом каждый раз происходит одно и то же – появляется куча новых вопросов и не знаешь, над каким начать думать в первую очередь. Оба острова ушли под воду после исчезновения с них Святынь. Нужно было непременно понять, почему так вышло! Но отчего-то думалось мне совсем не об этом, а о том, что он не хотел проверять на мне, вызовет ли вышивка на платье гнев богов. Губы сами собой расползлись в улыбке. Значит, я ему небезразлична, правда же?

Я присела на корточки, и Серый от всей души лизнул меня в нос. Я сморщилась, утерлась ладонью и оттолкнула пса. Тот уселся передо мной, отчаянно виляя хвостом. Я взяла Серого за уши, посмотрела в глаза и спросила:

– Я ведь ему небезразлична, да? Это ведь не только из-за Святыни?

В ответ пес весело тявкнул и попытался лизнуть меня еще раз. Возня с Серым закончилась тем, что я окончательно испачкала платье, и при этом, отталкивая лохматую, счастливо скалящуюся морду, все время ловила себя на том, что не могу сдержать дурацкой улыбки. Все-таки плохой из меня герой и спаситель человечества, если важнее всего для меня не судьба целого народа, а то, что думает обо мне отдельно взятый мальчишка.

Добронега вернулась быстро. Я и успела-то только поиграть с Серым и как следует вымести двор. И пока я помогала ей выкладывать из корзины какие-то травы и свертки, чистить репу для вечерней каши, все ждала, что она заведет разговор об Альгидрасе, и заранее готовилась оправдываться, потому что действительно чувствовала себя виноватой. Ведь я нарушила ее запрет – пусть лишь мысленно, – позволив себе думать о хванце так, как не имела права по всем здешним законам. Однако Добронега делала вид, что ничего не произошло, и это нервировало еще больше.

А вечером наконец пришел Радим. Рассказывая ему, как прошел мой день, я заметила, что они с матерью обмениваются странными взглядами. Мне показалось, что им нужно поговорить наедине, поэтому я, сославшись на то, что пора кормить цыплят, подхватила вареные яйца, доску, ножик и побежала во двор. Там я уселась на скамеечку, положила рядом с собой доску и принялась крошить яйца.

Занимаясь этим монотонным делом, я вдруг поняла, что мне остро не хватает в этом мире двух вещей: часов, потому что я так и не научилась определять время по солнцу и прочим местным признакам, и еще чтения. Так забавно – я попала в книжку, и здесь оказалось все что угодно, кроме, собственно, книг. А ведь хороший роман пришелся бы мне сейчас как нельзя кстати, чтобы отключиться от всего происходящего, убить как-то время, занять чем-то голову. Я очень устала думать обо всем и сразу.

Цыплята встретили меня радостным писком, наседка же смотрела так, будто я собираюсь сделать что-то плохое, и то и дело пыталась на меня наброситься. Пришлось зажать подмышкой метлу. Я уже усвоила, что растрепанные прутья сильно сбивают наседку с толку и она переключается с меня на более пугающего врага. Я соскребла с доски яйца, пристроила метлу в угол и села наблюдать за желтыми комочками, которые