Сантрелья - Тамара Вепрецкая

Так и начался мой второй полон. Звали господина моего Муса Ибн-Шахри, был он из арабских стран. Не обижал он меня, кормил вкусно и сытно, одевал по-арабски и обучал меня языку своему. Стал я личным его прислужником, хаживал за ним, подносил питье, выполнял поручения разные. За провинности он меня наказывал плеткою слегка, но без злобы, а так, порядку для.

С ним объездил я страны синие. Побывали мы в самом пышном и людном городе, городе городов Востока — Багдаде. Ибн-Шахри приказывал мне молиться Аллаху. И когда я сносно изъяснялся уже на языке его, обучал он меня читать Коран. Так и начал я постигать мудрость восточную. Изучал я письмо арабское, изучал я науку счета и измерения. Помогал я господину своему в составлении карт тех земель и стран, что повидали мы. Переиначил он на свой манер имя мое, называя меня Сит-аль-Хур.

Любо мне жилось в доме у него. Восседать любил я на мягких ковриках, коль досуга выпадала минутка, и любоваться арабесками узорчатыми внутреннего убранства. И кружилась голова моя от изящества и воздушности форм.

Без сомнения, часто плакал я, скучая по дому родимому, но уговаривал себя, что я муж уже, познавший радость битв, и слезы лить не гоже мне. Тогда я просто тихо воздыхал, вспоминая лицо ласковое моей матушки да глазки озорные сестер моих старшеньких. Ни на минуту не допускал я сомнения, что не вечным будет полон. Верил, что смогу заслужить добром я свободу мою, или убежать смогу, коль на волю меня не выпустят.

У Мусы Ибн-Шахри часто собирался разный люд. Господа эти важные мне нравились, их восточные одежды привлекали меня. Так изысканно и мудро разговор они вели, такие сложные понятия обсуждали, что порой я забывал их обслуживать, а застывал на месте и заслушивался.

И однажды гость спросил у господина моего, почему мальчик-слуга внимает их речам. Ибн-Шахри не рассердился на меня, а напротив, с гордостью потрепал по волосам и ответствовал, что смышленый я, к языкам и наукам способный, не злобивый и довольно послушный. Но откуда родом я, почему так светлы волосы мои и так зелены мои глаза, господин мой дать ответ на смог. Объяснил лишь, что купил меня далеко-далеко на торжище и приобрел меня из жалости.

Проявивший ко мне интерес гость пожелал проверить мои способности, убедиться, что столь светел мой ум и столь глубоки мои познания. И он взял меня к себе дня на два-на три. Ибн-Шахри не возражал, лишь плечами пожал. Не рассматривал он меня как раба своего, а привязался за тот год ко мне, как к сыну.

Саид Ал-Адрис — гостя звали так. Он домой к себе привел меня. Дом его потряс еще большим великолепием, чем дом господина моего. Три дня мучил он меня заданиями умственными, изнурял меня наставлениями. Три дня вынуждал меня изучать языки, дотоле мне не ведомые. Три дня заставлял меня даже петь, плясать и позволил мне подергать струны инструмента музыкального, любопытство мое вызывавшего.

Наконец, он вернул меня господину моему. Долго с ним о чем-то перешептывался, убеждал его в чем-то горячо и ушел чрезвычайно обрадованный. Ибн-Шахри же, наоборот, головой поник, озабоченный сидел и подавленный. И со мной обращался в тот день исключительно ласково. На следующий день объявил он мне, что расстаться час нам настал раз и навсегда. Он утешил меня тем, что ждет меня путешествие длительное и насыщенное, как по суше, так и по морю. Он уверил меня, что в стране далекой Аль-Андалус ждет меня жизнь великая, славными событиями полная. Обнял он меня и слезу уронил. Да и я, по правде сказать, огорчился, полюбил я своего хозяина.

Так я продан был в рабство новое. Из Багдада увез меня Саид Ал-Адрис. Странствие наше оказалось длинным и познавательным. Повидал я страны неведомые. Переплыл я море синее, то спокойное, а то буйное. Ал-Адрис обращался со мною вежливо, не называл себя моим хозяином. Лишь оберегал да воспитывал он меня в пути. И когда прибыли мы в далекую Аль-Андалус понял я, что не был он господином моим.

Привезли меня в город Кордову, по красоте и размаху своему ничуть Багдаду не уступавшему. На холме за городом раскинулся чудо из чудес дворец, ни с чем не сравнимый по роскоши и великолепию, самое изысканное из творений рук человеческих. Во дворце том жил халиф — самый знатный человек в стране Аль-Андалус. Ему и предназначался я.

Приодели меня, рассмотрели меня. Многие придворные с пристрастием изучали меня и мои способности. Я и читал, и писал, и считал, и рисовал, и пел, и танцевал, и декламировал поэзию арабскую. Наконец, показать меня отважились самому халифу Хишаму Второму /Кордовский халиф с 976 г., марионетка в руках всесильного министра Аль-Мансура/, недавно на престол взошедшему. Халиф разглядел меня внимательно, указал на волосы мои светлые и вскричал:

— Он похож на Абд-аль-Рахмана Третьего.

Лишь изучая историю земли Аль-Андалус и Халифата Кордовского, проведал я, что недавно совсем, лет пятнадцать назад, правил в этой стране замечательный халиф Абд-аль-Рахман — аль-Назир Третий/эмир Кордовы с 912 по 929 гг., а с 929 г. — первый кордовский халиф/. Он-то и приказал возвести сей прекрасный дворец /Мадинат Аль-Сахра — дворец — резиденция халифа в нескольких километрах от Кордовы. Строительство этого прекраснейшего и огромнейшего города-дворца начато в 936 г. Абд-Аль-Рахманом Третьим, первым кордовским халифом, превратившим Кордову в богатейший город/. Он-то и сотворил халифат мощный и непобедимый. Он-то и поощрял процветание наук и искусств. И был он необычной для араба внешности: светловолосый, так что даже красил волосы в темный цвет, белокожий и синеглазый. Поговаривали, что мать его была наложницей не то из франков, не то из басков, а бабушка его по отцу принцессою была наваррскою.

Так и стал я с легкой руки халифа прозываться Абдеррахманом, в честь белокурого халифа великого ".

Глава двадцать пятая ОСЕЧКА

Я собой рисковать боюсь, но удачу добыть хочу.

Прячет будущее Аллах за семи покрывал парчу,

И нельзя заглянуть туда, чтоб идти или не идти,

Узнаем мы, лишь кончив путь, что нас ждало в конце пути. …………………………………………………………

Завлекает и лжет земля, шлет миражи, вперед маня,

А в мечтах у нее одно — повернее сгубить меня.

Следующий день принес обитателям замка много волнений и тревог. Около полудня я, как примерная ученица, твердила свои дневные молитвы в часовне. Небо с самого утра заволокло тучами, и по часовне распространился унылый полумрак, способный отнять последнюю надежду даже у оптимиста. В моем же положении повод для оптимизма отсутствовал вовсе, поэтому чтение молитв в этом мрачном помещении оказалось для меня самым подходящим занятием. Я проговаривала молитвы уже часа три. Падре Эстебан заходил иногда ко мне, выслушивал ту или иную молитву и непременно находил какой-нибудь изъян. Уходить мне не разрешалось.

В отсутствие священника ко мне заглядывала Беренгария, всякий раз под благовидным предлогом: помолиться или попросить о чем-либо Господа. Мы очень обрадовались друг другу. Уже дня два девушка пребывала в одиночестве, разлученная со своей единственной подругой. Правда, она поделилась со мной радостью, что госпожа Эрменехильда уделила ей много времени, стараясь скрасить одиночество расстроенной дочери. Я тоже соскучилась по этой милой, наивной, добросердечной девчушке.

Заслышав шаги, она юркнула в боковую дверь, а я склонилась перед распятием, бормоча латинские фразы. Вошел падре Эстебан. Он хотел что-то сказать мне, как вдруг прямо над нами раздался звон замкового колокола, тревожный и требовательный. В боковой двери показалась Беренгария, возбужденно кричавшая:

— Скорее сюда! Смотрите, какие-то всадники приближаются к замку. Это опасно?

Забыв о приличиях, священник потащил меня за собой туда, где находилась дочь хозяина замка. Только потом я поняла, что святой отец собирался понаблюдать за моей реакцией. Мы очутились на очень тесной винтовой лестнице, где на стене располагалось совсем узкое окно.

Колокол продолжал звонить. По дороге к замку приближался небольшой отряд всадников. Стража торопливо убирала перекидной мост. Кавалькада двигалась, не спеша, словно в замедленной съемке. За всадниками тащилась какая-то повозка. Подъезжая ко рву, отряд выслал вперед всадника с флагом. Тот что-то крикнул стражникам. Произошла заминка. Лошади нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но всадники выглядели скорее удрученными, нежели агрессивными. Через несколько минут переговоры возобновились, и повозка, замыкавшая шествие, выдвинулась на передний план. Ворота внезапно медленно поползли вниз, образуя мост, по которому бежал уже дон Альфонсо, а за ним спешил и владелец замка.

Беренгария побледнела, испуганно взглянула на священника, перевела взгляд на меня и вновь на святого отца. Тот кивнул, и девушка ринулась вниз по лестнице.