Идеальная мишень - Чингиз Абдуллаев

Она не сказала мне ни слова про мою болезнь. Она вообще меня ни о чем не спрашивала. Она говорила только про Илзе, но сумела сказать все, что нужно. Я понял, что она давно все знала. Знала и молчала. Как это было похоже на мою мать. Она молча страдала, не решаясь заговорить со мной на эту тему.

— Что мне теперь делать? — спросил я, глядя матери в глаза.

— Поговори с Илзе. Объясни, что ты принимаешь лекарство для профилактики. И скажи, чтобы она не злилась на своего парня.

— Да, конечно, — машинально сказал я, соглашаясь. Наверное, моя выдержка — от матери. И мое хладнокровие — тоже от нее.

Она встала, собираясь уйти в спальню, не говоря больше ни слова.

Кремень — не женщина.

— Мама, — окликнул я ее.

— Да, — обернулась она ко мне. В темноте мне трудно было рассмотреть выражение ее лица.

— У меня на самом деле нет ничего серьезного.

— Слава богу. — Она снова направилась в спальню.

— Мама, — позвал я снова.

— Я здесь, — произнесла она так, как говорила в детстве, когда мне снились страшные сны и она успокаивала меня, укладывая рядом с собой в постель.

— Все будет хорошо, — сказал я ей. Но мои слова, наверное, звучали не очень убедительно.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила она.

— Нет. — Мне не хотелось так отвечать ей, но мне действительно уже ничем нельзя помочь.

Почти сразу же после этого разговора меня позвали к полковнику Кочиевскому. Десятого апреля я поговорил с ним, а потом весь день знакомился с личными делами «связных» Труфилова. Затем я получил деньги и позвонил агенту по недвижимости. Следующий день заняли хлопоты по оформлению квартиры. Я взял такси, заехал за матерью и дочкой. А через несколько часов — переезд на новую квартиру.

Мы подъехали к многоэтажному дому. Нужно было видеть восторг Илзе. Мы прошли к подъезду. Я набрал код, открыл дверь, и мы вошли в шикарный, по нашим понятиям, подъезд. Поднялись на четвертый этаж, и я открыл дверь ключом.

— Это наша новая квартира, — сказал я торжественно и закашлялся, смазывая эффект. Мать посмотрела на меня. Она теперь часто смотрела на меня таким вот вопрошающим взглядом. Илзе первая ворвалась в квартиру и замерла на пороге. Потом подошла к окну. Отсюда открывался вид на реку. Я снова закашлялся, подходя к ней.

— Тебе нравится здесь? — спросил я ее.

— Да, — прошептала она и почему-то помрачнела. — Это наша квартира? — с сомнением спросила она.

— Я купил ее на имя твоей бабушки, — ответил я, отводя глаза.

— У тебя появились такие деньги? — Илзе была уже взрослой. Я даже не заметил, как она выросла.

— Появились. Я раньше вкладывал деньги в акции одной компании и теперь, продав их, получил неплохую сумму.

— Это действительно наша квартира? — переспросила Илзе.

— Конечно. Я могу показать документы.

— Не нужно. — Дочь снова подошла к окну, посмотрела на панораму, открывавшуюся из окна. И отвернулась.

— Так тебе нравится, дочь?

Илзе промолчала. И я отправился по делам. Вечером я сам позвал мать для последнего разговора. Возможно, вообще последнего разговора с матерью в моей жизни.

— Мы должны поговорить, — сказал я, когда мы расположились на кухне после общего ужина. Я выложил на стол оставшиеся деньги — четыре тысячи долларов.

— Откуда у тебя столько денег? — спросила мать.

— Мне заплатили, — в эту ночь мне не хотелось ей врать.

— Заплатили? Такие деньги? Квартиру ты тоже купил на эти деньги? Я не видела у тебя никаких акций.

— Да. И квартиру — тоже.

— Я могу быть уверена, что ты не сделал ничего такого, о чем мне даже страшно подумать?

— Можешь. Я не сделал ничего плохо. Я завтра улечу в Европу.

— Это срочно, — поняла мать.

— Очень. — Я не стал ей говорить, куда именно я собираюсь лететь. Ей не нужно этого знать, а мне будет спокойнее, что она ничего не знает.

— Когда ты вернешься?

— Я не знаю. — Лицо матери стало каменной маской. Она понимала гораздо больше, чем я думал. — Я действительно не знаю, — сказал я и мучительно закашлялся.

— Ты серьезно болен, — она уже не спрашивала, она утверждала.

— Да, — честно признался я, — может быть, мне удастся там показаться врачам.

— Зачем ты хочешь уехать? Это как-то связано с теми деньгами, которые ты получил?

— С ними тоже. Послушай, мама, когда мы сюда переезжали, я тебе говорил, что у нас могут быть некоторые трудности, а потом все нормализуется.

Но все получилось немного по-другому. Я тебе ничего не говорил о своей болезни.

Сегодня я тебе могу сказать. Я болен. Очень серьезно болен.

— Я знаю, — сказала она, глядя мне в глаза, — я уже давно все знаю. И не только от друга Илзе.

— Врачи считают, что мне уже нельзя помочь. — В эту ночь мне нужно было забыть о жалости, забыть о своих чувствах, иначе я не смог бы ей ничего рассказать.

Она молчала. Я не представляю себе, как она смогла это выдержать. Я понимал, какую боль я ей причиняю. Но я обязан был сказать все. В нашем последнем разговоре.

— Может быть, лучше отдать эти деньги на твою операцию? — спросила она.

— Нет. Во-первых, их не хватит. А во-вторых, уже поздно, — безжалостно ответил я, — ничем помочь уже невозможно. И поэтому я купил квартиру на твое имя. Можешь ее сдавать и жить на эти деньги. В немецком банке я открою счет на имя Илзе. И сообщу вам номер счета. Ты будешь ее доверителем. Я думаю, туда тоже поступят деньги. Пока не знаю, сколько. Пять тысяч. Или десять.

— Когда ты вернешься? — снова спросила она.

— Не знаю. Я могу не вернуться вообще. Обещаю тебе, что я не сделаю ничего плохого. Но боюсь, что меня могут использовать. И поэтому не могу сказать тебе ничего определенного. Поэтому я и купил для вас квартиру. Извини, что не могу больше ничего для вас сделать. Илзе уже взрослая, она сама о себе позаботится, и о тебе, если понадобится.

И тут моя мама заплакала. Беззвучно, горестно. Первый раз в жизни. Я не видел ее плачущей даже тогда, когда умер отец. Тогда она держалась, чтобы не показать нам своего горя. Сейчас она сидела передо мной и молча плакала. Будь проклята моя жизнь! Что я мог ей сказать? И что я мог сделать? Победить свою проклятую болезнь? Вернуть деньги и остаться умирать с голоду вместе с матерью и дочерью? Что я должен был делать?

Нас все время учили, что социализм лучше капитализма. Но это были одни слова. Дешевая пропаганда. И как мы смеялись над собственными идеологическими лозунгами. Как мы над ними издевались. Мы выезжали на Запад и видели, что там люди живут гораздо лучше. Там было изобилие в магазинах, там ходили счастливые, улыбающиеся люди, там было все, а у нас — масло и водка по талонам и в парткомах — кретины и карьеристы.

Нам тогда казалось, что стоит убрать эту дурацкую систему, унижающую человека, и мы заживем прекрасно. Откуда нам было знать, что власть грязных денег ничуть не лучше власти любого государства. Но при социализме я мог все же надеяться, что после моей смерти мать и дочь будут получать приличную пенсию, а дочь закончит школу и поступит в институт. Конечно, им пришлось бы нелегко, но они бы жили. Сносно жили. А сейчас? Не будь этих чертовых денег, их бы ждало нищенское существование на пенсию моей матери.

Да, «постсоветский» капитализм не принес нам никакого облегчения.

Кто-то сказал великую фразу: «Все, что нам говорили про социализм, было ложью, все, что нам говорили про капитализм, оказалось правдой». С другой стороны, никто не виноват, что все так случилось в нашей семье. Моя болезнь, моя неудачная судьба, исковерканная личная жизнь. По большому счету, мне в конце жизни даже повезло. Удалось найти полковника Кочиевского, моего «благодетеля», давшего неожиданный шанс решить как-то наши проблемы. Я смотрел, как плачет моя мать, и молчал. Мы оба боялись разбудить Илзе.

— Ты можешь продать обе квартиры и вернуться в Ригу, к сестре, — предложил я матери, — только не доверяй маклерам. Лучше переведи деньги через солидную фирму или банк. Они помогут тебе купить домик в Риге. Этих денег хватит на неплохой дом.

Она вытерла слезы. Посмотрела мне в глаза.

— Когда ты родился, Эдгар, — сказала она, — я чуть не умерла. Сегодня я первый раз в жизни пожалела, что тогда осталась жива.

— Не говори так, мама.

— Я очень переживала тогда из-за твоего отца. От него не было никаких вестей. Может, это сказалось на твоей нервной системе?

— Нет, — улыбнулся я, — врачи считают, что я много курил. Это наказание за мое легкомыслие и несдержанность.

— Ты очень похож на отца, — вздохнула мать. — Мне казалось, что ты будешь его продолжением. Я так хотела, чтобы у тебя тоже был сын. Но Илзе похожа на вас обоих.

— Ты ей ничего не говори, — попросил я мать, — может, еще все кончится хорошо и я вернусь.

Она всегда чувствовала малейшую фальшивую ноту в моих словах. И теперь она медленно покачала головой:

— Ты говоришь мне не правду. Я наклоняю голову, беру ее руки в свои и замечаю, как сам начинаю плакать. Что мне ей сказать?